Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Прозвучало это самодовольно, будто бы это Демьян ее приодел и разозлил.

Кася сдвинула брови, стиснула зубы, кивнула, мол, пойдем. И они пошли.

Снаружи уже ночь была, в подземелье серый сумрак сменился непроглядной тьмой. Огонька, который Демьян с собой в фонаре взял, хватало, чтобы на три шага вперед видеть. Зато слышала Кася многое: шорохи, шаги, голоса чьи-то.

Вдалеке раздался смех. Ему неистово, с подвыванием ответила собака.

— Отстань от псины, Зван! — подземелье проглотило гневный оклик.

Зван ответил что-то, Кася не разобрала, что-то про "играюсь", "сама же лезет".

Кася пыталась посмотреть на обжитое подземелье новым, ведьминским взглядом, прощупать его ведьминским чутьем, но не получалось. Лес за башней отзывался, сама башня — нет. Она молчала, она стояла, застыв, как будто бы чья-то воля приказала ей оцепенеть или затаиться.

Демьян остановился у поворота.

— Ты, правда, не бойся, Кася, — сказал он тихо. — Я за тобой встану, ежели что, черный и страшный.

— Тебя, страшного, Хорь за ухо оттаскал, — напомнила Кася. — Забыл что ли?

— Так то я от неожиданности слабину дал, — пробурчал Демьян. — А теперь присмотрелся, собрался, сам кому хочешь ухо откушу. И ты, — он ткнул пальцем ей в грудь, царапнул сквозь одежду коготь. — Ты — ведьма. Брови сдвинула, губы скривила, зубы им показала — пусть тебя боятся.

Кася фыркнула в ответ, забрала у него фонарь и завернула за угол.

Ей было страшно, очень страшно. А когда ей страшно не было? С бабушкиной смерти — так все время в страхе жила, пора бы уже страху этому исчезнуть, истереться, потерять в цене и весе. Протух он, страх этот, испортился.

Проход в клеть Хоря завесили тяжелыми шкурами, которые едва пропускали звуки и запахи. Кася отодвинула их, вошла.

Жарко и весело горел очаг, пахло наваристой мясной похлебкой, подогретым вином и — крепко очень — куревом и мужским потом. На скамье у огня сидел человек, одетый в пестрое, с золотым кольцом в ухе. Он был невысок, широк в плечах и напоминал чем-то добродушного до времени медведя, вдруг прикинувшегося человеком. Он увидел Касю, сощурился, блеснули отблески огня в темных глазах.

— А вот и госпожа ведьма пожаловала к ужину, — сказал он громко и махнул рукой: — Проходи, красавица!

Кася осмотрелась, прежде, чем пройти к огню. Людей вокруг было немного: Хорь, сам Чугай, Тонда, который поймал ее взгляд и кивнул, незнакомый Касе седой, но не старый мужчина, очень худой, с тонким носом, изогнутым, как птичий клюв. А еще — Щука, который сидел от Чугая по правую руку, и степняк, в котором Кася не сразу, но узнала Лису.

Волосы его отросли почти до плеч, но в косы Лиса их пока не заплетал.

Сердце в груди заколотилось бешено, в ушах зашумело.

Кася облизала пересохшие губы.

Чугай смотрел на нее, щурясь и раскуривая длинную тонкую трубку.

— Я, госпожа Катаржина, человек деловой, — сказал он. — Вокруг да около ходить не приучен. У тебя, я знаю, черт есть.

— Есть, — ответила Кася.

Она стояла напротив Чугая, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась сесть на указанное место — рядом с Хорем и Тондой, слева от главаря.

— Почему отдашь?

— Не отдам.

— А если я очень попрошу? — вкрадчиво спросил Чугай. — Племяшенька моя, Найденушка, очень черта хочет завести. А ты, как я слышал, очень хочешь Волчка найти и убить. Может, сговоримся, а, госпожа Катаржина? Ты нам — черта, а мы тебя на волков охотиться возьмем.

Кася сглотнула.

Седой смотрел на нее из-под полуопущенных век, лениво, как дремлющий пес смотрит на гуляющих по двору котят. Лиса — с хитрой выжидающей ухмылкой, Щука — безразлично. Они то ли не узнали ее, то ли делали вид, что не узнали.

Живой глаз Хоря посверкивал зеленью.

— Я его отпустить обещала, — сказала Кася. — Как отпущу, он волен на службу наняться, к кому захочет.

— Вон оно как, — покачал головой Чугай. — И о смерти, я слышал, не просишь? Совестливая ведьма, ишь! В тебя такая, колдун?

— Не я воспитывал, — ответил Тонда и вдруг улыбнулся. — Но кого другого в ученичество не взял бы.

Кася почувствовала, как в груди теплее стало.

Чугай затянулся трубкой и закашлялся. Хорь подал ему питье, зачерпнув из котла.

— Я тоже совестливый был, — сказал Чугай, прочистив горло. — Пока беда за тощий зад не схватила. Хорошо быть добреньким, когда ничто жопу оттяпать не норовит, — он усмехнулся. — У Мстишки, вон, совести нет, давно Волчок ее сожрал, переварил и… кх-кххррр…

Он снова закашлялся, сплюнул на пол и зло отбросил трубку.

— Дрянь какую-то мне подсунул этот твой степняк, Щука, — проворчал Чугай. — Сам пусть ее жжет!

Лиса улыбнулся во весь рот, мазнул взглядом по Касе, подмигнул — узнал! узнал!

— Черта не продам, — сказала Кася, глядя на Чугая. — И приказывать ему убивать не буду. Но на волка охотиться очень хочу!

Щука с Чугаем переглянулись.

— Говори ты! — велел Чугай.

— Да что говорить-то, — Щука вздохнул. — Девка дура, видать. Мы, — он поднял на Касю взгляд, усталый настолько, что казался мертвым, — Мы все, и мои люди, и люди моего брата Волчка с осени гоняем по лесам. Людей его кого повывели, на площадях повесили, кого в суды передали, на том спасибо. А самого Мстишу ни железо не берет, ни колдовство.

— Или мешает кто, — пробормотал Хорь.

Тут уже закашлялся Тонда.

— И ты думаешь, ведьма, что пришла, ножкой топнула, в руки хлопнула, условий наставила — и мы поскакали снова его ловить? — голос Щуки становился ворчливым и яростным. — Нет уж, устал я!

Он хлопнул себя по бедру, встал и пошел к выходу. Только бросил напоследок:

— Хотите Волчка гонять по снегу — это без меня!

Повисла тишина. За Щукой никто не пошел, но и к разговору возвращаться не торопились. Кася покраснела: она боялась, что над ней посмеются, попытаются обвести вокруг пальца, скрутят их с Тондой и заставят ее Демьяна отдать. Но добрые люди, не разбойники и правда оказались не разбойниками — просто людьми, уставшими от зла, рядом с которым жили и которое долго не могли побороть.

— Да сядь ты уже, — сказал, наконец, Чугай.

И Кася села рядом с Тондой, вцепилась в козью шкуру пальцами, отвела взгляд. Ей было неуютно, неловко и душно от запахов и жара огня, но уже не так страшно. Демьян где-то в углу затаился, спрятался в тенях подальше от икон. Кася чувствовала его, но не видела.

— Прости моего брата, госпожа ведьма, — сказал Чугай, хотя в голосе