Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— А у кого тот счет не вырос, — вскинулся седой и худой, с крючковатым носом. — У всех он растет. Надо тварь прижать! — и он ударил ребром ладони о другую ладонь.

И добавил что-то на чужом, лающем языке.

— Осади злость, Петер, — ответил ему Чугай. — Все устали. Щука прав, госпожа ведьма, — сказал он Касе, спокойно и ровно. — Не берет Мстишу ни железо, ни колдовство. Ранишь его, а он, паскудник, раны на себе лечит, от стрел уворачивается, уходит путями колдовскими от погони. Вот ты скажи, ведьма, если мы тебя на охоту возьмем, толк-то от тебя будет? Не станешь под ногами путаться и делу мешать?

— Не стану! — выпалила Кася. — Пригожусь вам!

— И говорит тогда зайчишка Васе-царевичу, — нараспев протянул Лиса, не сводя с Каси хитрого прищура. Добавил он пискляво: — Не бросай меня в куст, я тебе пригожусь!

Все засмеялись, кроме седого: тот стоял, прикрыв глаза, будто бы задремал.

Кася поерзала, почесала руку о жесткую шерсть.

— Я слышала, — сказала она, не поднимая взгляда. — Что убить его может девица, которой он зло причинил. А он моего жениха убил и упырем сделал. И на мне шрам оставил, — Кася коснулась щеки.

Чугай расхохотался, Петер — тоже, железным таким, каркающим смехом. Лиса улыбнулся, но не по-веселому, по-злому.

— Если б каждая девка, которой Мстиша жизнь испортил, легко убить его могла, давно бы Мстишу в земле черви доедали, — сказал Чугай. — Вот если б ты черта попросила Волчка прибить…

— Даже если бы попросила, — призналась Кася. — Не знаю, кто кого бы одолел. Демьян сильный, но и Волчок сильный.

Она видела, она знает. Раненого Мстишу Демьян прогнал, но про земли его говорил, что ему, черту, страшно по ним ходить, лежку Богдана-упыря искать.

Кася положила руку на нож, подумала — не сказать ли про него? Но не стала. Побоялась, что нож отнимут.

— Вот видишь, — сказал Чугай.

— Вижу, — понуро ответила Кася.

Петер хмыкнул, шмыгнул носом. Посмотрел на Касю — взгляд его был колючим.

— Что, ведьма, думала, юбкой махнешь — и за тобой пойдут, как миленькие? Не, — он оскалился в злой усмешке. — Устали мы. Не только Щука, все устали. Тошно от безысходности-то, — он отхлебнул из глиняного стакана, крякнул. — Раз не можешь предложить чего дельного, то зачем ты нам нужна? Только постель согреть, да и то…

Он добавил что-то на своем языке и вдруг закукарекал, осекся, вытаращил глаза. Глотнул вина — и поперхнулся им, закашлялся. Пришлось Лисе встать и по спине его похлопать.

Степняк перехватил Касин взгляд, подмигнул.

Кася вспыхнула, в ушах зашумело. Голова закружилась.

Тонда хитро улыбнулся, положил руку ей на плечо, шепнул:

— Тихо, Катаржина. Не натвори бед.

Кася заставила себя глубоко вдохнуть тяжелый, полный запахов и дыма воздух. Она снова прислушалась, не к людям вокруг — к башне, ушедшей в землю, к старым ее камням. Не было в ней привычной домашней нечисти, духов, привыкших жить рядом с людьми, но было другое, незнакомое Касе, но не злое — равнодушное к людям.

“Кто ты?” — спросила Кася. Но ей никто не ответил.

— Петер-Петер, — проворчал Чугай и Кася дернулась, чуть не вскрикнула — так странен ей был человеческий голос. — Доброе вино злой язык наказало. Не обижай мою гостью, — попросил он ласково, но за этой лаской будто слышалось медвежье ворчание. — Мы, может, люди чужие, но беда у нас — одна.

— Так разве ж я не прав? — нахмурился Петер. — Вон, Хорь колдовством только потрепал Мстишу, а убить — не убил. А тут — девчонка стриженая! Худющая! Подержаться не за что!

— И правда, худющая! — добродушно хмыкнул Чугай. — Но я слышал, что колдовство много сил требует, потому колдуны жрут за троих. И чем колдун лучше, тем он костлявее. Правду говорят, Тонда?

— И да, и нет, — спокойно ответил Тонда, но объяснять не стал. Другое сказал: — Послушай, Чугай, Петер прав: Хорь для вас свой, а нас вы в деле не видели. Да и за голову Мстиши, я думаю, царская награда уже назначена, может, и незачем его трогать. Но я видел его, знаю, что он одичал, волчьего в нем больше стало, чем человеческого. Знаешь, что это значит, Чугай-батюшка?

— Что? — сощурил глаза Чугай.

— А то, — сказал Хорь, помешивая в котелке варево большой деревянной ложкой. — Что будет он по лесам-деревням бегать, людей жрать. Просто так, потому что весело ему. Без людей-то, без золота по-человечески не перезимуешь, будет по-волчковому зимовать. И на нас он зол, меня — так точно запомнил, по следу пойдет, — Хорь посмотрел на Тонду, сверкнул колдовским глазом, покачал головой. — Жаль, не добило его мое заклятие.

Кася заметила, как Тонда сжал челюсти, как дернулась его щека. Как знать, не хотел ли он раненого, связанного магией Мстишу отвезти в город, отдать кому — под справедливый суд. А она полезла со своим ножичком!

— Так что сам думай, — сказал Хорь. — Три колдуна — все лучше, чем один.

— Два колдуна, — поправил его Петер. — И девка с чертом. Я предлагаю у девки черта отобрать, — добавил он. — И употребить с пользой. И черта, и девку.

Их с Касей взгляды встретились. Кася услышала, как из угла утробно зарычал Демьян, почувствовала, как напрягся Тонда — умеет ли он драться? Петер нагло улыбался, щурился зло, ждал, что она ответит. Чугай пусть и хмурился, но не спешил одергивать своего человека, а Лиса сидел и лыбился, будто ждал, чем все завершится.

Вчерашняя ярость, та, которая искрилась, как звездное небо, заклокотала в груди.

— Оцепеней, — приказала Кася и сжала руку так, что ногти в ладонь впились.

И Петер оцепенел. Только глаза его расширились в ужасе.

Касю затрясло, зубы застучали друг о друга, колени ходуном заходили. Она попыталась разжать руку, но не вышло, тело будто перестало слушаться. Тонда схватил ее за плечо, встряхнул, прокричал что-то в лицо — Кася не слышала. Она смотрела на то, как пляшут старые камни, как сыпется труха и песок, как подпрыгивают Хоревы котелки и миски, дрожат огоньки у икон, шевелятся сами иконы.

Спящая башня отозвалась и ответила Касе.

Сверкнула колдовская зелень. Щеку и ухо слева обожгло — это старый Хорь подобрался ближе и отвесил Касе оплеуху.

— Прекрати! — рявкнул он — рот открылся широко, а вот голос прозвучал — как из-под воды. — Всех нас погубишь!

Кася была бы рада прекратить, но не знала,