Хайс - Ариана Годой

Ретт также успешно выздоравливал, над подвижностью его руки ему приходилось работать и проходить физиотерапию, но в остальном он был в порядке. Мы с ним виделись пару раз в течение этого месяца, но на этом всё. Мы оба были взаимным напоминанием о том, что произошло, и нам нужно было время, чтобы разобраться со всем, каждый сам по себе.

Было воскресенье, и впервые за месяц я ступила в церковь. Прихожане ждали меня. Я шла среди всех в церкви, выпрямив спину, сложив руки перед собой, и когда я подошла к трибуне, я повернулась и увидела, что все смотрят на меня с улыбкой. Я пожелала им доброго дня и поприветствовал их, прежде чем начать говорить:

— Никто не надевает маску просто так, иногда это то, что нам нужно, чтобы мы могли дышать ещё один день, потому что мы не можем жить с тем, кто мы есть, мы не готовы собирать кусочки самих себя, мы не знаем, с чего начать или как справиться с бедой. Поэтому мы улыбаемся, притворяемся и лжём. До тех пор, пока наши губы не дрожат от улыбки, а наше горло не горит от приглушенных криков отчаяния, которые мы никогда не выпускаем, пока давление в груди не становится настолько сильным, что невозможно сделать глубокий вдох.

Я в порядке.

Ложь.

Всё в порядке.

Ложь.

— И тогда твоя ложь исходит из тебя и становится чужой ложью, когда ты слышишь, как люди шепчут: "Лия — идеальная девушка, какая зависть, я хотела бы быть похожей на неё. Лия всегда так мило улыбается, у нее такая приятная аура". Ложь. Ложь. Ложь. Но могла ли я говорить правду вслух, когда ложь была единственным, что поддерживало меня? Потому что больше ничего не было, во мне больше ничего не осталось. И я поняла, что худшая часть во всём это, во лжи, это не сказать правду, не сломаться после того, как я сделаю это, хуже всего то, что они этого не поймут.

Я сделала паузу и была удивлена, увидев лица всех, внимательно слушающих, так что это побудило меня продолжить:

— Большинство людей вокруг меня этого не поймут. И это не их вина, и не моя вина, это жестокость жизни, потому что она ставит одних в жизнь без серьезной опасности или травм, а других бросает на всё, со смертью и кровью, не предупреждая нас, и дело в том, что те, кто не прошёл через что-то подобное, никогда не смогут этого понять, они могут представить себя не моём месте, могут оказать мне свою поддержку, но в глубине души они никогда не поймут. В этом трагедия таких, как я, и именно поэтому я улыбалась, именно поэтому я так долго притворялась перед всеми вами. Но больше не буду.

Мой голос немного дрогнул, но, оглядев людей ещё раз, я почти смогла представить, как Наталья подбадривает меня поднятыми кулаками, а моя мать — тёплой улыбкой. Я даже представила, как Мила, с её силой и спокойствием, побуждает меня продолжать.

— Всему есть предел, точка невозврата, и я больше не хочу лгать, я больше не хочу притворяться. Я хочу быть собой со своими битвами, со своими демонами и со своими проблемами, не оставляя ничего скрытым, и, осознавая свою правду и ущерб, причиненный поддержанием этого фарса, этого театра, оправданного чем-то, что кто-то создал более пятидесяти лет назад, я решила не молчать. В вере и убеждениях нет ничего плохого, в том, чтобы объединиться как община, потому что мы во что-то верим. Что действительно неправильно, так это то, что мы следуем устаревшим образцам только потому, что люди, основавшие этот город, так решили. Мир уже не тот, что был пятьдесят лет назад, мы не такие, как наши предки. И я вижу на их лицах, особенно у пожилых людей, раздражение, которое вызывают у них мои слова, но нам нужно вести эти разговоры, нам нужно открыто говорить об этом. Наша скрытность и нежелание открыться сделали нас легкой мишенью для такого монстра, как Хайнер. Мы потеряли четырех замечательных девушек, нашего лидера, Милу Штейн, а Картер сидит в тюрьме за попытку кого-то убить, и мы хотим притвориться, что этого не произошло. Продолжать идти как ни в чём не бывало, пока наши сердца кровоточат и скорбят. Так мы не станем лучше или не поможем себе как общине, наше психическое благополучие не улучшится только потому, что мы притворяемся, что боли нет. Нет ничего плохого в посещении терапии или приёме лекарств. Нет ничего плохого в половом воспитании, которое могло бы помочь церковной молодежи понять многие вещи и научиться заботиться о нас. Нет ничего плохого в том, чтобы доверять своим детям, воспитывать у них привычку различать хорошее и плохое в Интернете и чтобы, пока они им пользуются, они умели самостоятельно принимать решения. И я знаю, что это не те вещи, которые можно изменить в одночасье, я также знаю, что многие из вас проигнорируют то, что я сказала, но я уже высказала то, что думаю, поделилась с вами своими самыми глубокими мыслями. Мы и так слишком много потеряли, поэтому самое меньшее, что мы можем сделать, это стремиться к самосовершенствованию как община. Итак, сегодня я официально перестаю быть лидером Просвещённых и покидаю молодёжную группу церкви. Моя вера сохраняется, и если церковь решит внести изменения, они могут рассчитывать на моё возвращение. В остальном это прощание, и я желаю вам всего наилучшего, жители Уилсона.

Я спустилась по ступенькам перед собой, чтобы начать идти к двери. И я услышала первые аплодисменты, за которыми последовало множество аплодисментов, пока церковь не сотряслась от звука хлопков ладоней. Это заставило меня улыбнуться, это было немного, но, по крайней мере, я знала, что я что-то пробудила, что, возможно, кто-то из тех, кто меня услышал, решит что-то изменить.

Я пересекла церковные двери, и в тот момент, когда свежий воздух ударил мне в лицо, я как будто снова смогла дышать, как будто я каким-то образом освободилась. В этом году я пережила настоящий ад, но когда я выплеснула всё, я почувствовала, что нажала кнопку "Начать всё сначала". Терапия, которую я посещала еженедельно, очень помогла мне.

Мария отвезла меня домой, её отец наконец позволил ей водить свою машину, она хвалила меня всю обратную дорогу. Закат окрасил небо в очень