Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

class="p1">Семеро Мучеников, ночь была ошеломительна, холоднокровка. Сверкающие кристаллы сыпались из бесконечной черноты вверху. Ветер пел песнь, древнюю, как само время, над холмами, что стояли здесь задолго до того, как любой человек или зверь сделал вдох. Та неподвижность, та необъятность заставляли меня дивиться, и я улыбался, оглядывая те укрытые снегом равнины, ту ленту замёрзшей реки, море шатров вокруг меня и океан тьмы вверху.

Чувства мои пылали, порченая кровь Фебы билась, кипела внутри меня, и в тот миг не было ничего, что я счёл бы невозможным. Я расхаживал среди солдат, что собирались у малых костров, сидели в одиночестве со своими тревогами. Я говорил с ними, болтая и шутя, говоря им, что в страхе нет стыда. Они были молодыми людьми. Добрыми людьми. И я был горд биться подле них, неважно, что многие боялись. Ибо кто это вечно отвечает на зов войны вопреки своим страхам? Кто вечно держит чудовищ за порогом?

Люди, как они.

В конце концов я прокрался к краю лагеря, глядя на Сан-Максимилль наверху. Мрачные стены окружали город на склоне холма, и ещё более высокие стены замка высились на склонах за ним. Сан-Максимилль был горой вчера вечером; троном из бритвенного камня, и замок — императором, что воссел на нём. Но теперь, с той кровью в моих жилах и знанием, что Диор жива, гора казалась муравейником, а месть — не такой уж далёкой.

— Ты тоже не можешь уснуть?

Обернувшись, я нашёл кузину за спиной, одну в стуже. Холодный ветер развевал длинные чёрные локоны вокруг её лица, руки спрятаны в рукава, глаз прикован к замку наверху.

Я улыбнулся при виде её. — Мало на то шансов, боюсь.

— Нет, не боишься.

Я моргнул, склонив голову в безмолвном вопросе.

— Ты ничего не боишься, Габриэль.

Я рассмеялся, безрадостно, голова запрокинута, плечи тряслись.

— Послушай меня, Шарлотта де Леон. Я стоял накануне сотни битв, и я боялся пред каждой. Когда начинаются крики, поверь мне на слово: солдат, какого ты меньше всего хочешь рядом, — тот, кто бесстрашен. Потому что это солдат, которому нечего терять. — Я покачал головой, вздохнув. — Я боюсь больше, чем многие когда-либо узнают, кузина.

— Ты хорошо это прячешь.

Я взглянул на неё тогда, поджав губы. — Ты тоже.

— Думаю, из тебя вышел бы добрый барон.

— Из тебя выйдет лучший.

— Помолишься со мною, кузен?

— …Нет.

Она печально улыбнулась на это. Рука Шарлотты была прижата к кругу рябинового дерева на её горле — она оставила знак Ангела Огня в Леоне, взяв вместо него колесо Спасителя. И хоть, быть может, жар был менее слепящ, чем когда-то я видел, я всё же видел в ней огонь яростной веры. Я покачал на это головой.

— Дивлюсь, как у тебя есть иное желание, кроме как проклинать Всемогущего, кузина. Удивлён, что в тебе вообще осталась хоть какая вера после столь долгого пребывания в рабстве у зла.

— Я удивлена, что ты можешь в ней сомневаться.

— Это Бог дал тебе томиться в когтях того вампира.

— И это Бог избавил меня в конце. — Шарлотта оглядела меня, и улыбка её потеплела. — Ты удивлён, что я всё ещё могу любить его перед лицом моих страданий. Я удивлена, что ты не можешь, ведь это через тебя те страдания были окончены. Ты его рука, Габриэль, хоть ты этого и не видишь. Он вершит свою волю через тебя и всех людей, как ты.

Я вздохнул на это. Я был не в настроении спорить; я слышал всё это прежде. И если то колесо давало ей утешение в этой тьме пред рассветом, кто я такой, чтобы велеть ей отбросить его? Но мысль о том, что ждёт нас завтра, всё ещё висела на моих плечах, и тот страх всё вздымался. Не за меня. Но за всё, что я мог потерять.

— Хочешь совета, Шарлотта?

Она улыбнулась. — Добрая баронесса всегда внемлет мудрому совету, шевалье.

— Тогда как твой советник я сказал бы тебе не тратить то, что может быть последней ночью твоей жизни, на молитвы тому, кто и так знает твоё сердце. У тебя будет вдоволь времени поговорить с Богом в конце. А кто знает, когда тот конец придёт. — Я кивнул на пик в парусиновом море. — Шатёр Лаклана лежит вдали, и он в нём. Ступай к нему, кузина.

Улыбка её исчезла, и холодный рассвет нашёл на её лицо.

— Он присягнул Богу. Я не сделаю из него клятвопреступника.

— Я и не советовал бы тебе. Или советовал бы не делать, коли таково твоё желание. Но хотя бы скажи ему, что ты чувствуешь, Шарлотта. Взгляни ему в глаза и дай ему знать, прежде чем эта ночь кончится. Я не ведаю, что́ принесёт восход, но я знаю тяжесть несказанных слов. Как скоро возможность сказать их может быть отнята у нас вместе с теми, кому мы должны были их сказать.

Она склонила голову, заправив выбившуюся прядь за ухо.

— Есть ли слова, что ты хотел бы сказать? Своей жене и дочери?

— Я говорил им, что люблю их, каждый божий день. И всё равно мало.

Она глянула на горизонт, втянула дрожащее дыхание.

— Благодарю тебя за совет.

Я приложил руку к сердцу и поклонился. — Баронесса.

Она улыбнулась, голос стал сдавленным. — Шевалье.

Шарлотта ушла тогда. И хоть я и не желал подсматривать, я приметил, что она направилась в сторону шатра Лаки, по крайней мере. Глаза мои вернулись к замку, и улыбка моя померкла. Кровь во мне колотилась, бурлила, и та сила жаждала быть спущенной с поводка.

Потянувшись, я нашёл тот фиал, всё ещё висевший на моём горле, тёплый у моей кожи. Оружие, чтобы убить неубиваемого. Я думал, это последний дар Диор мне, что ничего от неё не останется в этом исходе. Но там, в тени тех тёмных холмов, мысль, что я могу увидеть её снова, когда эта битва будет окончена, дала мне ещё одну причину сражаться.

Ещё одну причину победить.

Глаза на стенах наверху, я прошипел свою ненависть.

Мою цель.

Мою молитву.

— Фабьен.

— И тогда… я почувствовал его.

Последний Угодник-среброносец проглотил последний глоток из кубка, потянувшись к бутылке. И, пока он наливал, Жан-Франсуа не мог не заметить, что руки его дрожат.

— Я чувствовал это однажды прежде.