Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Кортес и его подмастерья проверяли механизмы, и кузнечный мастер кивнул мне единожды. И хоть тьма была почти бездонна, враг впереди бессмертен, сердце моё вознеслось при виде их; двадцать тысяч моих соотечественников, стоя́щих во весь рост вопреки страху, готовых выжечь этот ужас с земли.

— Мы стояли пред нашим легионом в сыплющихся снегах, угодники-среброносцы в чёрной коже, я в моих сапогах на серебряном каблуке и плаще, что я украл у того мёртвого брата в Мэргенне. Я коснулся клинка на поясе, и кровь Фебы всё ещё наполняла мои жилы огнём. Я ощущал силу, мощь, веру этих братьев вокруг меня. Но больше всего, потянувшись к тому фиалу на горле, согретому биением моего сердца…

Последний Угодник-среброносец улыбнулся тогда.

— Я чувствовал себя готовым.

— Солдаты Леона! Слушайте меня!

Войска смолкли, и ветра, казалось, замерли, когда Шарлотта возвысила голос. Она сидела на добром сером мерине из конюшен нашего деда, проезжая рысью вдоль строя. Ветер отбрасывал её волосы с лица, с тех ожогов, что она заслужила, защищая город своего рождения. Один глаз был прикрыт повязкой, но другой пылал верой и яростью сотни солнц, встречая взгляд каждого человека и наполняя их тем же.

— Рогом небесным мы здесь собраны! Мощь Божья на нашей стороне в сей день! Заветы гласят, что всё на земле внизу и на небе вверху — дело руки Его! И всякое дело руки Его — в согласии с Его замыслом! Значит, такова и Его воля!

— Véris! — раздался клич, кулаки колотили в груди. — Véris!

— Мы сыны и дочери Леона! Чудовища, с коими мы сходимся, иссушили нашу родину досуха, и я говорю — им причитается кровь в ответ! Один день львом стоит десяти тысяч агнцем, mes amis49, mes frères, mes sœurs tous! И если это день, в коий я умру, я клянусь, что сделаю его днём, что запомнят!

Шарлотта вскинула свой механический клинок высоко в воздух, и песнь стали была ярка в наступающем рассвете. Пламя было вытравлено по его длине, отблёскивая в глазах каждого, кто глядел на неё. И голос её был песнью в каждом сердце.

— Да живёт долго Дом де Леон!

— Де Леон! La Lionne Cendrée!

Лаклан извлёк свою серебросталь, взревев над ветром. — За Сан-Мишон!

Угодники-среброносцы взревели в ответ, и рёв вызова прокатился по осыпанной снегом долине, по тем клыкам камня. На холме наверху замок Сан-Максимилль припал, точно стервятник в ожидании пира. Но кровь во мне пела, обет и месть звали, и, вскинув «Доблесть» высоко, я взревел на стены наверху.

— Последний день львом!

И к битве, к победе, к концу мы ринулись.

IX

БЕЗБОЖНЫЙ УГОДНИК

— Снег вихрился, ветер кусал, сердца колотились — мы скакали. Аарон на Затмении, я на Аржене, что громыхал неустрашимо подо мной. Хилый свет рассвета сочился по восточным небесам, но никакого тепла не следовало за ним. Если на то пошло, пока наши войска маршировали через мост к городу Сан-Максимилль, холод, казалось, лишь углублялся.

Последний Угодник-среброносец глубоко вздохнул, поглаживая щетину на подбородке.

— Я не видел битвы на городских улицах. Я знаю лишь то, что мне рассказали после. Город вокруг замка был задуман легко обороняемым, но поначалу казался покинутым. Никакие войска не стояли на внешних стенах, и врата вскоре были расколоты ударами Лаки и Толмана. Улицы за ними были путаницей, что клонилась и вилась будто наугад; всё к тому, чтобы сорвать стрельбу из лука и колесцовых пистолетов. Не было прямого пути вверх к стенам замка, лишь лабиринт кривых колен и вьющихся лестниц. И в тот крольчатник армия Леона вошла, пехота впереди, лучники сзади, угодники-среброносцы среди их числа.

Засада была хитрой, но не вполне достаточно хитрой. Восс выждал, пока наши войска не запутались в улицах, прежде чем ударить. Порченые лежали в ожидании; сотни их сокрыты в подвалах и на чердаках, под половицами и в сточных канавах, удерживаемые бездыханными и недвижными волей Железносердов. Но Мёртвым трудно застать врасплох человека, чья самая кожа светится в их присутствии, а те угодники-среброносцы бились с Мёртвыми всю свою жизнь.

Битва была вовсе не краткой, и немало тех храбрецов, с которыми я шутил накануне вечером, испустили последний вздох под тем железным небом. Но угодники-среброносцы шагали среди них, каждый стоил сотен обычных людей. И к концу резни Мёртвые заплатили куда более крутую цену, чем мы, и серые снега пропитались кровью и пеплом. Битва за замок будет куда кровавее, но то, что Восс уступил город столь дёшево, настроило командиров оптимистично; быть может, он был слаб после своего провала у Августина. И, счищая кровь с меча, Шарлотта приказала войскам подниматься на холм.

Но, как я говорю, мы ничего этого не видели. Аарон и я вместо того поскакали на запад, под прикрытие мёртволесья, и громыхали вниз по реке. Мы пересекли замёрзший Рейнджер, свернули обратно вдоль северных берегов и там нашли брызги льда, изливавшиеся из неровной пасти пещеры, — устье того притока под корнями Сан-Максимилля, ныне промёрзшее насквозь.

Пещера была запечатана — тяжёлая железная решётка, ввинченная в скалу. Привязав коней, Аарон и я сомкнули руки на ржавых прутьях. Юнцы Крови Дивок сильнее всех, кроме старейших иных линий, и сила Лунного Трона всё ещё горела во мне. Мы зарычали вместе, губы отдёрнулись от клыков Аарона, мои костяшки побелели. И с воплем истязаемого металла мы вырвали прутья.

Бок о бок мы нырнули в сумрак. Пещера была шести футов в обхвате, но замёрзший сток заполнял полностью её половину, и нам пришлось согнуться, заползая в сливной ход, точно крабы. Аарон был вампиром, а я бледнокровным, но тьма была полной, и я зажёг охотничий фонарь на поясе, чтобы осветить путь. Его свет блестел на извилистой, ледяной тропе впереди, и треск колесцовых и шуф-шуф-шуф! механических арбалетов поднимался слабо над эхом наших хрустящих сапог, моего хриплого дыхания.

— Молюсь, чтобы Лаклан и остальные были в порядке, — шепнул Аарон.

Я ухмыльнулся через плечо. — Не думал, что тебе есть дело, брат.

— Он неотёсанный мелкий паршивец, твой оруженосец. И если ты хоть слово ему обронишь, я больше никогда с тобой не заговорю. — Аарон покачал головой. — Но романтик во мне не может не быть малость тронут, глядя на него и