1958 - Нематрос

Не переизбрали в общем.

Досадно Буравину, но не по его достоинству в прения вступать, махнул рукой и ушёл. А на следующий день собрал вещи и уехал в Москву на новеньком ЗИМе. Нехорошо всё вышло, не по-людски.

Зато новый дом, как достроили, под ясли отдали. Теперь в Пластуновской самое красивое здание – ясли. После храма конечно же, но только потому, что яслям золотые купола не положены.

Буравин уехал, а колхозники остались. Нужно нового председателя выбирать, но разве это проблема? Да хоть вот… или, допустим, этот… или вон… Да, проблема оказывается. Из такого правления и выбрать некого, вот тебе и обратная сторона сильной руки.

На следующий день новое собрание, решать что-то нужно. Пришёл второй секретарь райкома Семён Семёнович Маврин. Он за главного был в районе, пока первый секретарь Берков в Ялтинском санатории здоровье поправлял. Маврин и московского уполномоченного Котёночкина встречал. Ну и пригласил на внеплановое собрание в лучший колхоз.

- А не принять ли вам, Панас Дмитриевич, осиротевший колхоз? – вдруг спросил он.

Котёночкин был вежливым, интеллигентным человеком, говорил негромко и нечасто, одевался по-городскому, в манерах поведения и движениях имел плавность и даже грациозность что ли. Нет, на фоне Буравина он выглядел совсем неподходящей кандидатурой на председателя и будто специально оказался в Пластуновской для контраста.

- Спасибо, конечно, за доверие, Сём, но я как-то не планировал.

Котёночкин был в Краснодаре проездом, приглашённым делегатом на местном партийном съезде, и не мог не заехать к фронтовому товарищу Маврину в гости. С сорок четвертого до конца войны Панас Дмитрич служил политруком в роте Маврина, но политруком, отличающимся от типового своего брата. Он предпочитал действовать личным примером, мягкой силой, но всегда был на передовой и заслужил уважение, а с Мавриным они дошли до Вены. Орден Красного знамени и Орден Отечественной войны второй степени не дадут соврать.

Котёночкин в рядах тридцатитысячников отправился покорять целину на северный Урал, руководил совхозом, но, как выяснилось, совершенно не переносил холода, от морозов всё его тело покрывалось язвами, чесалось и зудело. Котёночкин не сдавался, скрывал это сколько было можно, но его-таки уговорили не губить себя ради великого коммунистического будущего. Так он вернулся в Москву на партийную работу.

- Это верно, - ответил Маврин, - но если обернуться назад, сколько ты, Панас, из случившегося с тобой в жизни запланировал?

Котёночкин понимал, куда клонит его друг, как понимал, что прямо здесь и сейчас наступает тот момент, когда на верёвочке жизни завязывается новый узелок, и она, верёвочка эта, опять круто меняет направление. Он ясно почувствовал вдруг, что скорее всего согласится, что его совхозный опыт, и весьма положительный опыт, он может применить здесь в полной мере. А кубанская земля – не Урал, в неё камень брось, и тот прорастёт.

Он прищурился:

- Это не мне решать. Да и не тебе, сам знаешь.

- Верно, - согласился Маврин. И тут же поднялся, а сидели они тихо, на последнем ряду, и вышел к столу с трибуной.

- Товарищи! – громко сказал он, - я попрошу минуту вашего внимания! Товарищи! Для меня, да и для всего района стало большой неожиданностью отстранение товарища Буравина, особенно в свете результатов, достигнутых колхозом. Но только вам решать, кто поведет вас к новым высотам, и если вам изнутри виднее, что Николай Николаевич не в полной мере подходил на эту роль, то мы можем только согласиться с вашим решением.

- Старого выгнать легко, - сказал кто-то гулко со средних рядов. – Нового где возьмёшь?

Это был Панасюк, кузнец. Здоровый детина, на собраниях всегда садился у окна, занимал два стула – на одном не помещался. Говорил мало, но кузнецы и не разговорами славятся.

Колхозники начали негромко переговариваться, слышались обрывки общих фраз, нарастал гул, но в этом гуле ни разу не прозвучало ни одной конкретной фамилии.

- Вот что, товарищи! – вновь взял слово Маврин. – «Знамя Кубани» - колхоз передовой, центральный, всё время на виду, на первой линии. И перспектива у колхоза самая что ни на есть верная, поэтому и с выбором председателя ошибиться нельзя. Буравин ведь, отдать ему должное, хорошую базу заложил, отличную даже. Нельзя её рушить. Нужно взять этот фундамент, и под строительство.

- Да, - согласился кто-то.

- Верно говорите, товарищ секретарь! – подтвердил другой.

- Но и строительство, говоря аналогиями, штука серьёзная, - продолжил Маврин. – Фундамент есть, а что строить – проект нужен. Верно я говорю, товарищ Шмуглый?

Поднялся румяный, круглый во всех отношениях главный инженер Федот Шмуглый.

- Абсолютно верно! – отрапортовал он. Глазки у Шмуглого узкие, за сальными щеками порой и вовсе не видны, а зубы во рту большущие, но редкие, щербатые. И всякими не вполне подотчётными схемами добычи материалов он не гнушался, но тут уж Буравин его во всём поддерживал.

- Под проект нужен толковый архитектор и компетентный прораб. Который не побоится не только не уронить знамя, но и поднять его, так сказать, ещё выше. Вот так, товарищи.

Маврин взял театральную паузу.

И все взяли паузу, даже шёпот стих.

- Ну так давай кандидата! - Пробасил кузнец. Он в театре не очень разбирался.

Маврин утвердительно кивнул, всё шло по намеченному им плану.

- Хочу представить вам товарища Котёночкина. Панас Дмитриевич, будьте добры, выйдите сюда.

Котёночкин неприметно пробрался с заднего ряда за стол правления, вышел на середину, держа в одной руке шляпу, а в другой портфель. Он походил на школьника, которого вызвали на товарищеский суд и сейчас будут поносить за все прегрешения вольные и невольные, и даже за те, которые он ещё не успел совершить.

- Панаса Дмитриевича я знаю лично и довольно давно. Видел его в бою, в лесах под Терницем, видел на партийном съезде за Кремлёвскими стенами, следил за его успехами на целине, больше по газетам правда, сам не удосужился в гости доехать, - Маврин словно извиняясь посмотрел на Котёночкина, - и к тому я все это говорю, что лучше председателя вы вряд ли найдёте, и потому предлагаю вам рассмотреть кандидатуру Панаса Дмитриевича. Если