Оборотень - Игорь Григорьевич Гребенчиков

меня в комнате. Все же меры предосторожности не помешают. Она была удивлена такой странной просьбе. Но все же не стала задавать лишних вопросов. Если бы я только мог предугадать, чем все обернется… В ту ночь из-за моей самоуверенности я ступил на дорожку, с которой уже нет выхода.

Я помню, как уснул. А затем оказался среди деревьев. Сначала было запаниковал, но, заметив крохотную фигурку близ обветшалых домов, испытал облегчение. Сегодня я начну свою миссию. И больше никто мне не помешает.

Крадучись, скрываясь в полумраке, я подобрался к девочке. Она меня не видела. Тем лучше — я все сделаю быстро. Мне стоило лишь немного напрячь мускулы, как я совершаю прыжок и валю малышку на землю. Она в ужасе, не издает ни звука. Мои челюсти смыкаются на ее голове…

Я просыпаюсь на полу в ванной комнате. Удивленно хлопаю глазами — как это произошло? Неужели мама меня не заперла? Ухватившись рукой за край ванной, я с трудом встал на ноги. Ощущение было весьма двояким — я чувствовал себя опустошенным и готовым сворачивать горы одновременно. Черт его знает, что происходило ночью. Но этот сон — он был таким реальным. Я будто действительно ощущал вкус мяса на своих губах.

Квартира пустовала. Тогда я думал, что мама решила по традиции с утра пойти на прогулку. Она это очень любила. Стояла абсолютная тишина. Я уж было обрадовался — неужто первое полнолуние без происшествий? Я уже начал заваривать две кружки чая, когда услышал из подъезда крик. Нет, даже не крик. Вопль.

Внутри меня что-то екнуло. Я тут же кинулся туда. Лишь только тогда я заметил, что дверца в подъезд слегка приоткрыта. Чего не могло быть, будь мама действительно на прогулке. Уже тогда я понял, что стоит готовиться к худшему. Но то, что было дальше — я никогда не мог такого предположить. Я в ужасе от того, что допустил это. Мама лежала на лестничной площадке между этажами. Вокруг ее тела небрежными клочками была разбросана шерсть. Будь я сторонним наблюдателем, то даже сперва и не понял бы, что это была она. По щекам потекли слезы. Я превратился и убил свою родную мать…

Это был мой самый худший кошмар наяву. Мое тело нервно задергалось, когда я упал на колени, лишь сдавленно мыча. А затем уши пронзились смехом. Дьявольским, изощренным смехом.

«В этом есть толика иронии, что ее тоже звали Жанна», — хохотал голос.

Весь остаток дня я сидел на успокоительных. Я знал, что мою мать не очень любили. Поэтому слова сочувствия от соседей я воспринимал лишь как какую-то сухую формальность. Было очевидно, что они это говорили неискренне. Просто чтоб душу отвести. Меня это злило. Неужели они не могут понять, что не стоит говорить того, чего ты не чувствуешь на самом деле? Такое лицемерие свойственно только людям. Это омерзительно.

Ночью я задумался о самоубийстве. Я уже даже нашел лезвия, и начал было наполнять ванну, а потом внезапно подумал — какой в этом всем смысл? Я невиновен в том, что случилось, черт возьми! Я не несу ответственности за то, что творил тот, кем я оборачиваюсь! И в полиции это подтвердилось. Шерсть и характер повреждений кричали о том, что убийство было совершено животным. Человек не мог сотворить такое. Просто физически бы не смог.

В любом случае, оставаться здесь уже было нельзя. Нужно было возвращаться в Белоомутск. Что я и сделал спустя пару дней, во время которых я играл убитого горем сына. Полиция тревожила меня еще некоторое время, до тех пор, пока экспертиза окончательно не показала, что убийство было совершено волком. Когда с меня были сняты все, даже косвенные, подозрения, я понял, что не чувствую никакого раскаяния. Моя мать была скверной женщиной, трусливой. Для нее собственная шкура была важнее заботы о сыне. Может, она просто наконец-то получила ровно то, что заслужила.

Насколько я знаю, дело об убийстве моей матери до сих пор висит глухарем в том отделении. И пусть внутри меня играло какое-то постыдное удовольствие от содеянного, я твердо пообещал себе, что такого больше не повторится. Не все люди такие, как моя мать. И уж явно не мне решать, кому стоит жить, а кому нет.

Но голос был обратного мнения. Он все повторял, что каждый человек в душе жесток и отвратителен. Даже по отношению друг к другу. Что люди сами горят желанием истребить друг друга и им даже не важна, лишь бы она удовлетворяла их мнимое чувство превосходства. А еще он постоянно прокручивал с моей голове сцены охоты на волков. Горы трупов величественных зверей. Сотни невинных душ. Он заставлял меня ощущать боль каждого из них. Я сходил с ума от этого. Жгучая ненависть травила мое сердце день ото дня. Но я держался. Сражался с этим как мог. Я стал злым и раздражительным. Это замечали люди, которые меня окружают. На работе меня неоднократно вызывали на разговор. Опять я слышал лживые слова сочувствия по поводу моей матери. Но были и предупреждения, что мне стоит держать себя в руках, иначе им, «к большому сожалению», придется искать кого-то на мое место. Но что я мог поделать? Откуда им было знать, что на самом деле со мной происходит? А я ведь даже ни в чем не виноват — я просто болен. Проклят ликантропией, которую неизвестно где подхватил. Я уже даже был готов поверить в то, что это действительно вина медальона. На что голос мне заявил, что глупо даже думать об этом. И в этом я с ним был согласен. Он высказал предположение, что это моя бывшая меня заразила. Ведь она отнеслась к новости о том, что я хожу во сне с подозрительным спокойствием. Я это точно помню. Как будто знала, чем все обернется. Вне себя от ярости я начал разыскивать эту грязную сволочь, которая испортила мне жизнь. Но она уехала из Белоомутска. И никто не знал, куда именно. Я чувствовал, что меня обманывают. И я был бессилен что-то изменить. Я ненавидел их всех. Неужели для людишек какое-то идиотское чувство обещания дороже благородного и чистого справедливого возмездия? Это так ужасно. Преступник, каким бы он ни был, должен быть наказан. Может, кто-то назовет меня преступником и убийцей, но как я могу им быть, если к смерти парнишки в баре я не имею отношения, а мою мать убил и не я вовсе? Единственная смерть на