Прачечная потусторонних услуг - Владимир Ахматов

старые девы. Смирилась с одиночеством, решила, будто можно быть счастливой одиночкой. Занимаешься сублимацией, объедаясь перед сном сладким. Не ищешь новых друзей, окружила себя немолодыми, некрасивыми подругами; не выходишь из дома на выходных… Но больше всего меня в тебе заинтересовало то, что ты и сама осознаёшь свою никчёмность! Именно поэтому пошла во врачи, думаешь, будто помогая людям, делаешь доброе дело, из-за которого тебя запомнят, но знай: не будь тебя, будет другой врач — ничем не хуже. Так что — исчезни ты — никто не заметит.

Арина открыла было рот, чтобы возразить, но что тут возразишь. Да, признавать это в высшей степени неприятно, но положа руку на сердце… Прад прав.

Он покосился на неё, спрятал ухмылку в кулак, убрал ноги, облокотившись на стол.

— Хочешь бОльшего? Не большого, а бОльшего, а я предложу тебе гораздо больше!

— Смены два через два и отпуск летом? — парировала она.

Он не слушал.

— Деточка, у меня ты познаешь себя! Будешь помогать людям, и они взамен запомнят тебя на всю оставшуюся жизнь. Ты сможешь изменить уклад вещей. Нет, не только в своей судьбе, а во многих и ещё раз многих судьбах, а если хочешь, то даже в этом городе в целом. Именно к такому будущему стремится твоя душа. Что скажешь?

— Я поняла… Вы — сумасшедший⁈ Стирать чужое бельё? К этому стремится моя душа? — Арина нервно прыснула. — Вы бредите! У вас делирий. Стирка как смысл жизни? Отбеливатель — ключ к счастью? Нет, спасибо… Если ваш телохранитель позволит, я, пожалуй, пойду.

Прад обменялся с Вадимом коротким взглядом и теперь ей никто не мешал. Не глядя на Капитана, она поправила юбку, гордо вздёрнула подбородок и собиралась выйти.

— Секундочку, — Прад за спиной явно улыбался. — Подожди одну секундочку. Ты, оказывается, поверхностная: не попыталась разобраться, что к чему и уже бежишь… Не беда, у меня остался ещё один рычаг, который всегда работает… Вадим, где твой чемоданчик?

Вадим молча подал хозяину материализовавшийся точно из воздуха кейс. Прад поставил его на стол, щелкнула крышка, а затем перед Ариной вдруг начали появляться пухлые пачки денег. Одна, вторая, третья…

— Дамы и господа, — торжественно декламировал Прад, — впервые на нашей сцене номер «укрощение кондуктора», или «сладкий сон бездомного на паперти». — Ещё одна пачка на столе, потом сразу две… Всего их было десять. Синие пачки пятидесяти рублевых купюр. — М-м-м, смотри, а эти ещё свеженькие!

У Арины заблестели глаза. Нет, она, конечно, поняла вполне себе жирное издевательство в свой адрес, однако, когда у тебя в кармане вместо денег брелок с денежной жабой и с десяток железных десяток, пачки любых банкнот покажутся целым состоянием.

— А говорил я тебе, Вадик, надо было десятирублевыми купюрами разжиться! — улыбался от уха до уха Прад, — она бы тут чувств лишилась от счастья.

Вадим ответил: «Гм.»

Прад убрал кейс, извлёк из внутреннего кармана портмоне и положил на пачки ещё несколько банкнот достоинством в пять тысяч рублей. Арина сглотнула — во рту пересохло. Странно, но в это мгновение она не думала, на что могла бы потратить астрономическую для нее сумму, ей просто очень захотелось впервые в жизни их потрогать, подержать банкноты пусть и грошовые в руках, а ещё лучше — прижать несчастные полтиннички к груди.

Прад выдержал паузу и медленно, смакуя каждое слово, произнёс:

— А теперь кульминация нашего представления! Барышня, внимание — это… твой… первый… аванс.

Арина перестала дышать и наивно хлопая ресницами взглянула на капитана.

— Правда?

Прад рассмеялся, как вороны закаркали.

— Вадим, я же тебе говорил!!! Я знал, что так будет. Я знал! — Вадим молчал. — Тебе там сзади не видно, но веришь-нет у неё сейчас в глазах, как в мультиках, деньги нарисованы! Жаль нету фотоаппарата!

Арине стало стыдно, но не в силах ничего с собой поделать, она смущенно улыбнулась. Чтобы там ни было, а капитан видел её насквозь.

Ещё немного посмеявшись, он промокнул выступившие слезы, — Ох, Арина Батьковна, мы станем отличной командой! Ха, Вадик, смотри-смотри, голова заработала. Она не знает, как понесёт эти денежки домой, ведь они не войдут в её сумку!!! — и снова захохотал.

Арина залилась краской, но теперь внутри начал разгораться огонек раздражения — да, что такое воображают о себе эти люди? Будто купили её с потрохами за какие-то бумажки. «Лучше промолчи» — заметил в голове голос здравого смысла, — «нищую гордость, на хлеб не намажешь».

И она промолчала.

— Ладно, хватит! — устал потешаться Прад, — забирай бумажки, тебе пора их отработать… Ведь теперь ты будешь работать на меня?

— Да, — еле слышно отозвалась она.

— Громче и увереннее, пожалуйста!

— Да, я буду на вас работать!

Прад подобрел.

— Гита всё объяснит… Забирай и иди, иди, иди.

Она поняла одновременно три вещи: аудиенция закончена, пачки банкнот действительно не войдут в сумочку, и теперь она — Арпеник Ослонян — сотрудница прачечной «Раиса».

«Пипец, я в плохом сне! Или в хорошем?» — размышляла она, выходя из кабинета с охапкой денег, прижатой к груди. Первое, что ей встретилось в подсобке — огромная мешковатая сумка Гиты, расшитая бисером.

«Если здесь всегда платят налом, пора прикупить такую же».

* * *

— Почему нам так много платят? — наверное уже в десятый раз задавала вопрос Арина, уплетая сладкую булочку моти несколько часов спустя.

— Аришенька, мне кажется, ты чересчур много тратишь внутренней энергии на мысли о деньгах, — уже в десятый раз уклонилась от ответа Гита, соединив ладони в молитвенном жесте. Глаза на её лице были пронзительно голубые. — Такие мысли нарушают внутренние токи.

— Ты мне не расскажешь, да? — вздохнула Арина. — Я же не дура и прекрасно понимаю, что в прачечной…

— Прачечной и химчистке, — поправила Гита.

— … в прачечной и химчистке «Раиса», не могут водиться такие зарплаты! Здесь что-то точно не так. — Глаза, смотревшие со стен, вероятно были согласны, вот только ответить не могли, а Гита не желала или действительно не понимала.

— Это же Москва, я думаю тут всем хорошо платят. Ты разве против?

— Конечно, я только «За», но всё равно странно…

Гита вышла из позы лотоса, встала на ноги, и Арина вновь подумала, какая же она маленькая — метр шестьдесят не больше, на ее фоне она