Тихое - Евгений Огнев

– Я в заднице, да? – Показал пальцем вверх. – Там уже все решили?

Может, и не стоило, но Богданов с первых минут вел себя слишком нагло, слишком самоуверенно, и вот эта его вдруг проявившаяся слабость никакой жалости не вызывала. И поэтому Саня ответил без обиняков:

– Да.

Богданов обреченно кивнул:

– Хрен вы доберетесь… Не докопаетесь, поняли? Не найдете!

В этот момент он снова потянулся к выдвинутому ящику стола, но вместо очередной бутылки достал оттуда пистолет. Деловито снял его с предохранителя, передернул затвор и, прежде чем Саня успел хотя бы испугаться, засунул ствол себе в рот.

Выстрелил.

Глава третья

Их так и не признали сектой. Не хватило формальных признаков.

Во-первых, фанатики этой квазирелигии не жили одной общиной, а собирались несколько раз в неделю, как какой-нибудь читательский кружок или клуб по интересам. Во-вторых, от них не требовалось передать все имущество организации и ее лидерам. Даже никаких обязательных денежных взносов не было. Может, и имелись какие-то добровольные пожертвования, но в том и дело, что действительно добровольные.

На прочие деструктивные секты, расплодившиеся в то время по всей стране, все это было крайне непохоже. И на собраниях людям не промывали мозги, «община» (хотя и так называть ее – неверно) не пыталась завербовать как можно больше членов. Да что там, во времена «Последнего Оплота Господня», «Пути к Божественной Истине» и прочих «Служителей Наиблагой Силы» у секты из Тихого не было даже какого-нибудь самого захудалого и скромного названия.

И все же во что-то они там верили. По отдельным их рассказам можно было понять, что не просто так они собираются вместе раз или даже два в неделю. Они касались чего-то запредельного, даже божественного. Их лидером был Абрамов Алексей Андреевич, и – снова нетипично – не какой-то мошенник и прощелыга, а уважаемый ученый, физик.

Секта Тихого очень мало оставила после себя, не было у них хоть какого-нибудь тоненького журнальчика, не то чтобы уж священного писания. Пожалуй, кривая спираль, начертанная тут и там в поселке, – то немногое, что можно назвать следом существования странной секты Тихого. Ее и кошмар, случившийся в августе 1996 года…

* * *

– Жесть какая!

Пашка сидел в углу, подтянув колени и обхватив голову руками. Начнет раскачиваться – окончательно станет похож на типичного сумасшедшего. Но его желудок хотя бы выдержал. Саню стошнило. Не сразу – минут через десять, когда до него вдруг начало доходить произошедшее. Когда картинка сползающих по стене кровавых ошметков резко, пощечиной, прилетела из памяти.

Богданов умер, сомнений тут не было никаких: его голову после выстрела дернуло назад, а потом она упала на грудь, демонстрируя отсутствие задней части черепа. Пуля на выходе забрала с собой огромный кусок мозга, небрежно разбросав его по стенам, будто художник, эпатирующий публику.

Звук выстрела оглушил Саню, вид мертвого тела парализовал. Саня помнил, как его пытались поднять со стула и увести… Он думал, что это был Паша, но оказалось, что в комнату вбежал Гена, ждавший их у двери.

Вид у Гены был совершенно безумный. Он орал благим матом, пытаясь выяснить, какого хрена тут, собственно, случилось. Пашка что-то отвечал ему. Наконец Гена догадался обойти стол и обнаружил пистолет, который выпал из рук Богданова. Поэтому, когда в кабинет вбежали другие охранники колонии и первым делом повалили на пол журналистов, Моряков пришел Сане с Пашкой на помощь.

– Это не они! Игорь Валерьевич застрелился! – кричал он, но в глазах окружающих встречал полное непонимание.

– Как застрелился?

Генка предложил осмотреть тело, показал, где лежит пистолет.

– А если они застрелили, а потом ему подбросили? – предположил кто-то, и журналистов снова скрутили, на этот раз даже наручники надели.

– Пускай менты разбираются, – подытожил лупоглазый, судя по погонам, лейтенант, и остальные с ним согласились.

Как ни странно, в колонии не нашлось лишних помещений, в которых можно было запереть Саню с Пашей. Поэтому их закрыли в маленькой комнате прямо в административном корпусе. Комната эта, видимо, служила чем-то вроде кладовой: тут и стеллажи стояли со старыми бумагами, и ведра, и швабры. Окно было маленьким и под самым потолком, но и оно зарешеченное.

Пашка сразу уселся и ушел в себя: что-то периодически бормотал, в основном нецензурное. Саню из реальности тоже вышвырнуло, но по-своему. Он залип взглядом на стену и никак не мог выкинуть из головы ощущение какого-то странного дежавю. Он уже бывал здесь. Не прямо здесь, не в этом моменте времени и точке пространства. Но здесь: в окружении четырех стен…

– Не могу, Саш, прости, я так больше не могу.

Она уже подобное говорила, но в этот раз, и это было хуже всего, она произносила эти слова ровным спокойным тоном. Это не истерика была, не решение, принятое на эмоциях, не манипуляция, чтобы изменить его поведение. Это было извещение от налогового органа, информирующее тебя о накопившихся пенях. Ты знаешь, что выплатить их у тебя нет никакой возможности, и можешь пребывать в отчаянии или ярости, но бумага, которую ты держишь в руках, написана спокойным холодным тоном – в ней нет ни грамма человечности. Сплошная казенщина, которую не оспорить.

Когда она встала, он подался вперед, сам не знал зачем, но она резко отступила на шаг и подняла руки:

– Не надо! Саш, если ты еще хоть на шаг подойдешь, я закричу!

За год жизни он ни разу не ударил ее, но она все равно его боялась. Она не была уверена, что знает, чего от него можно ожидать, да и сам он, в общем-то, в себе не был уверен.

Телефон в ее руке зазвонил, она ответила на вызов:

– Да, сейчас выйду. Нет, все хорошо, минуту.

– Кто это? – Он ненавидел себя за этот вопрос. Он этим вопросом убивал любую надежду, если та еще оставалась. Но не мог не спросить.

Она назвала имя подруги и, зная, что он не поверил, показала экран с недавними вызовами. И да, это стало точкой. Видно было, насколько неприятно ей оправдываться и объяснять, что-то ему опять доказывать… Она делала это в последний раз.

Саня мог бы поклясться, что все изменится, но вот только он уже давал ей такую клятву, и не раз. Но поделать с собой ничего не мог. Саня изучал найденные в ее карманах чеки, заглядывал в сумку, читал переписки. Он так боялся ее потерять, что любая подозрительная мелочь превращалась в его голове в доказательство неверности. Последней