Тихое - Евгений Огнев

каплей стала переписка с той самой подругой, которая сейчас ждала ее у подъезда. Часть сообщений отсутствовала, что сразу привело его в ярость. Но среди оставшихся говорилось о чем-то, «о чем Саша, надеюсь, не догадывается». Он не спросил ее и, как всегда, не захотел спокойно обсудить увиденное, он бросил ей это как обвинение, он кричал, он требовал назвать имена любовников… Это был далеко не первый такой их скандал, и каждый раз она плакала, объясняла, что Саня все не так понял, и потом это оказывалось правдой. Но на этот раз она смотрела на него холодными уставшими глазами, и в какой-то момент он осекся.

Она позвонила подруге по громкой связи и потребовала произнести четко и ясно, о чем был тот их разговор. Оказалось, что она готовила ему сюрприз к Дню журналиста – его профессиональному празднику. Хотела подарить ему новенький планшет, о котором он мечтал. А еще попросила подругу приехать и помочь ей отвезти вещи: она уходит от Саши, «да, на этот раз точно, нет, не помиримся».

Он помнил ощущение четырех холодных стен, в которые загнал себя сам. И это ощущение сейчас преследовало его, как в тот вечер.

Сама кладовая, в которую их привели охранники, была на том же этаже, что и кабинет начальника колонии. Так что они слышали беготню, громкие переговоры по рации и телефонам, которые минут через двадцать начали стихать. И послышался голос Гены. Тот просил открыть комнату, где держат журналистов, хотел пообщаться с Саней, но голос, подозрительно похожий на голос лупоглазого лейтенанта, послал его куда подальше. Видимо, лейтенант все это время стоял в карауле около их двери.

Вскоре прибыла местная полиция. Они быстро осмотрели кабинет, высказали все, что думают об этом дне, ситуации и своей работе, и тоже стали куда-то звонить. Затем заглянули к журналистам, задали пару вопросов да так и ушли, разведя руками. Не их, мол, юрисдикция, надо ждать. Переговариваясь с охраной, полицейские предложили забрать журналистов в отделение, но потом решили, что делать этого не стоит. Люди сверху приедут именно сюда, в колонию, и пусть лучше подозреваемые…

– Свидетели! – крикнул им подслушивающий Пашка, но его проигнорировали.

Так вот, пусть подозреваемые лучше тут будут.

На этот раз ждать пришлось несколько часов.

– В туалет хоть выпустите! – кричал Пашка охраннику за дверью.

Лейтенант ответил какой-то не слишком остроумной грубостью. Саня лишь порадовался, что голос у него уже не такой довольный. Ему стоять на дверях тоже было явно не в кайф.

У них отобрали телефоны. Саня корил себя за то, что растерялся, надо было сразу шефу звонить. Времени, как он теперь вспоминал, было вагон. Но опять же – как тут не растеряешься.

«Не докопаетесь, поняли?» – это Богданов сказал перед смертью с каким-то даже внутренним торжеством. У него был секрет, какая-то тайна, настолько важная, что по сравнению с ней жизнь не стоила ничего. И он унес эту тайну туда, где ее уже не отнять, не выкупить, не выпытать. То, что хранило этот секрет, сейчас засыхало на стене.

Наконец приехали люди из столицы области. Судя по звукам, их было немного, и вели они себя спокойно и деловито. К журналистам они зашли далеко не сразу, хотя, казалось бы, первым делом нужно было задать вопросы именно им. Но это, видимо, было какой-то фээсбэшной фишкой: узнать как можно больше до общения со свидетелем-подозреваемым.

Федеральная служба безопасности, конечно, приглядывала за крупнейшим интернет-СМИ страны. Чаще они вызывали главного редактора к себе, но иной раз снисходили до появления собственными персонами. Так что с пяток-другой федеральных безопасников Саня в своей жизни уже видел. Поэтому совсем не удивился, что вошедший не был похож на Джеймса Бонда и вообще на представителя одной из самых могущественных силовых структур в стране. На кого он был похож, так это на обычного человека, лицо которого невозможно запомнить или выделить в толпе. Одет он был в поношенную рубаху в крупную клетку: ее цвета находились в спектре от зеленого, настолько бледного, что он был скорее серым, до песочного, настолько выцветшего, что он почти ничем не отличался от соседнего зеленого. На ногах были простые потертые джинсы. Возраст определить тоже было непросто: то ли плохо выглядящий тридцатилетний, то ли хорошо – пятидесятилетний.

И хотя корочки он не предъявил, сомнений, что это человек из ФСБ, не было никаких. Лупоглазый лейтенант придерживал для него дверь в самой подобострастной позе.

Мужчина коротко глянул на Саню и Пашу, прислонился к стене и начал внимательно изучать их паспорта, принесенные с собой. Документы охрана забрала вместе с телефонами еще два с половиной часа назад.

На вопрос, как к нему обращаться, задумался на пару секунд, пожал плечами и ответил:

– Ну как-нибудь, типа… Иванов Иван Иваныч, например.

Саня собирался дальше молчать, пока не спросят. Но Пашка сорвался:

– Не трогали мы его! Он сам в себя шмальнул.

Иван Иваныч усмехнулся.

– Шмальнул? – переспросил он.

– Ну, выстрелил, – пояснил фотограф. – Вы сами подумайте, на фиг нам его убивать? Мы интервью у него взять собирались…

Мужчина из ФСБ понимающе кивал.

– Знаю, да, – сказал он и протянул журналистам паспорта. Заметив удивленные взгляды, пояснил: – Камера все записала.

Он показал SD-карту, которую извлек из фотоаппарата Паши, и засунул ее обратно в карман:

– Запись мы, конечно, у вас забираем.

Пашка возмутился было, но фээсбэшник одним взглядом дал понять: этот вопрос выноситься на голосование не будет.

– Так что, мы можем идти? – спросил Саня. Он ненавидел себя за ту отчаянную, на грани мольбы, надежду, прозвучавшую в голосе.

Фээсбэшник не сдвинулся с места и вообще вопрос проигнорировал. Очевидно, с ними еще не закончили.

– Вы как тут оказались в целом-то?

Саня пожал плечами:

– Интервью приехали взять, по заданию редакции.

Лицо Ивана Иваныча вдруг застыло, да и тон резко стал холодным и жестким.

Саня подумал о том, что собеседник только играет простого человека. С чувствами там, состраданием. Но когда надоедает, он показывает, кто он такой… что он такое на самом деле.

– Ты дебила из себя не корчи. Я спрашиваю: как вы тут оказались? Почему вас пустили вообще?

Саня напрягся. Вот тут было крайне важно не сболтнуть лишнего. Нельзя было упоминать Данилу Красноармейца, а лучше было вообще не говорить ни о каких историях с верхушкой ФСИН. Поэтому, насколько было возможно, журналист изобразил святую невинность:

– Главред дал задание, выписал командировку. Сказал, что пустят, нас и пустили. Как, почему – нам такое не докладывают.

Иван Иваныч выждал паузу, заставляя Саню чувствовать