Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

Однако ему почему-то нравилась изящная как статуэтка испанская донна, неспешно идущая по обочине к парку Холирудского дворца. Её пёс был обучен командам, маленькая сеньорита уверенно вела его на специальном ремне.

Им с умилением смотрели вслед.

В это время года в парке, конечно, нечего было делать. Погода стояла тоскливая, но это не пугало приезжих. По ним с дочерью можно было сверять часы.

Он мечтал о такой постоялице для себя: штат слуг, охрана, повар, няни для дочери и дуэнья. Да если их всех расселить… мм. Мозг привычно подсчитывал чистую прибыль.

Джентльмен потирал руки в надежде размышляя: «несомненно, за ней пожалует вся её родня, Наполеон завоюет скоро Мадрид».

* * *

Их взгляды впивались нам в спину. На окнах шевелились портьеры, и наша осанка становилась просто несгибаемым воплощением аристократизма.

Я не прекращала наслаждаться новой жизнью и впечатлениями от многолюдного города. Новизна ощущений и осознания чужой эпохи. Полное погружение в неё.

Меня захватила эта жизнь и прежде всего её самостоятельность.

Выложенная камнями улица, испещрена искусно сплетёнными узорами, и доходит до нашего небольшого серого гранита крыльца и высокой, широкой двери под высоким выступом кладки. Старинной работы деревянные дверные полотна, утопающие в сложных архитектурно выложенных складках каменных стен, именно так я и представляла наш с дочерью дом.

Каменная кладка кажется единым, песчаного цвета, монолитом. Неоготика — особенность средневековой готики, но с иным содержанием в более плавных завершённых линиях. Я любила этот стиль.

Улица блестела от влажности и утреннего выноса мороси с моря. Это напоминало мне тот, другой город, из двадцать первого века также расположившийся на берегу океана.

* * *

— Он.

Я никогда не забуду уверенный шёпот дочери и её пальчики крепко сжатые в моей ладони; внимательный взор девочки, остановившийся на очередном строении, которое нам предлагали к покупке. Мы рассматривали его из окон тёплого и уютного экипажа. Выходить на улицу совершенно не хотелось.

Пожилая вдова какого-то разорившегося аристократа продавала его уже несколько месяцев. С мебелью и книжными собраниями в наглухо закрытых сервантах высотой до самого потолка, кухонной утварью и турецкими коврами на полах второго этажа. С засохшей пальмой в несуразном горшке в большом фойе на первом этаже и пыльными портьерами болотного цвета. С химерами на крыше, сторожившими ажурные корытца сливов для талой воды и дождей.

— Он слишком велик, княжна. И эти красные вытертые ковры в библиотеке, отсыревшие и затхлые — дом давно не протапливали. Его вообще возможно протопить полностью?

— Матушка, пожалуйста.

Она гипнотизировала меня чёрным омутом глаз, желая только это строение.

Агент, работающий с недвижимостью, был также настойчив. Но в отношении другого дома, окна которого выходили на величественный скальный холм с дворцом-крепостью королей Шотландии.

И я отчего-то доверилась своей девочки.

Местоположение было очень удачным. Окна на первом этаже, что величественные витрины дорого салона — бутика. И закатное солнце уж больно красиво освещает залив Фёрт-оф-Форт, всё это мне напоминало, как я уже говорила другой город.

Владивосток.

Мой личный наркотик в воспоминаниях, который меня преследовал особым ароматом и шумом волн. Я могла часами водить грифелем по листу чистого картона, мысленно уходя в другое время. А затем смотреть на свои рисунки с усилием сглатывая комок горечи, что подкатывал к горлу.

«— … только этот вид купил меня с потрохами. Не хочется смотреть из своих окон на скальную породу наверху которой жили когда-то несовершенные люди, такие же, как и мы, возомнившие себя богами. На это совершенно нет желания, уж лучше этот живописный залив».

Осознавая, что выбор всё же делать нужно, что действительность она именно такова, произнесла заветное слово:

— Дорого.

И начался торг, который длился несколько часов.

Хан с умным видом, мечтая о горячей мясной похлёбке с разваренным овсом, лежал на ковре в багровых тонах. Аннушка что-то рисовала за чужим рабочим столом красного дерева, сеньора Тереса, внимательно слушая английскую речь, писала в блокноте нужные ей заметки. Сеньорита Пилар — молоденькая горничная, проведя пальчиком по мебели с изумлением, рассматривала толстый слой пыли. А я вновь и вновь указывала мужчине на недостатки, которые необходимо ремонтировать, вкладывая опять-таки финансы, которых и так якобы не хватало. Ситуация заходила в тупик.

— Матушка, как красиво, полюбуйтесь.

Её испанский язык был словно родным для ребёнка. Поражённая я внимательно глянула ей в глаза. Передо мной стояла совсем ещё малышка, но какая! Чтобы сгладить для непосвящённых это впечатление тихонько спросила:

— Милая моя, ты устала?

Она застенчиво кивнула, спрятав взгляд. В моих руках оказался листик с большим детским рисунком и маленькими цифрами сбоку, это была окончательная сумма, на которой мы сошлись с продавцами. Довольны были все, особенно один из секретарей градоначальника, что вписывал моё имя и титул в документы на собственность.

— Маркиза… Миледи, Ваша светлость…

Повторял он с придыханием и чуть ли не реверансами.

— Какая честь…

А после мы заселялись и делали всё под себя в этом доме.

Дыхание веков окутывало каждый уголок, каждую скрытую деталь этого места. А ещё огромные слои пыли и скопища ненужных вещей, которые Аннушка пока просила не выбрасывать. Мы закрывали их в хранилище, аккуратно складывая на вычищенные полки.

Красота истории пронизывала воздух, словно нить, которая связывала кого-то из нас с прошлым. Я вновь ощутила эту связь своей дочери. Девочка помнила этот дом.

На второй день пребывания в нём она вдруг напряжённо сидела в старом кресле с прямой спиной. Первый этаж, огромная комната для гостей, догорающие угли в камине и взгляд только в одном направлении. В ту сторону коридора, которая вела к узкой красного дерева лестнице на второй этаж.

Мне казалось она ждала. Ждала шагов.

В этот момент она жила другим временем.

— Он не придёт.

Это вылетало наугад, нечаянно и я сразу же пожалела о сказанном. Дрогнувшей ладошкой закрыла свой рот потому как её глаза медленно наполнялись слезами:

— Не придёт, и тому я вина. Его сожгут на кресте… фанатики.

Голосок дрожал, она не справлялась с нахлынувшим на неё.

— Доченька, прости!

Я бросилась в её направлении и, упав на колени возле кресла, прижала к себе это дорогое для меня существо; поцелуями осушала слёзы.

— Ну зачем, зачем мы его купили, зачем я так сказала. Как же тебе тяжело. Прости меня, прошу.

Она горько плакала, обнимая меня за шею. Крепко. Очень. Девочка была вся пронизана болью, звон которой