Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Затем он попробовал смертную кровь, что вечно услужливый Дарио нацедил в золотой кубок. Но хотя угодник и шевельнулся, когда Жан-Франсуа прижал чашу к его губам, очнулся он не до конца — застонал и пустил лучшую часть напитка струйкой по щетинистому подбородку.

— К дьяволу, значит, — прошипел летописец.

И, прокусив себе запястье, он прижал его к губам Габриэля.

Вот это его и разбудило, вне всяких сомнений: его единственный здоровый глаз распахнулся. Зрачок Габриэля расширился, и тот голод, что Жан-Франсуа теперь знал слишком хорошо, стремительно поднялся к поверхности. И, вцепившись в его запястье, точно в саму жизнь, Последний угодник-среброносец принялся пить.

Глоток, другой — летописец содрогнулся от наслаждения, ощутив, как зубы угодника впиваются в его кожу. Но боль в чреслах служила мрачным напоминанием о том, сколь опасен этот змей в его объятиях, и Жан-Франсуа позволил Габриэлю лишь ещё один глоток, прежде чем выдернуть запястье и ударить угодника кулаком прямо в лицо.

Костяшки хрустнули о кость, и Жан-Франсуа поморщился от боли. Голова Габриэля мотнулась вбок, рот сорвался с запястья, и угодник рухнул обратно на холодный каменный пол. Жан-Франсуа поднялся на ноги, облизывая раненое запястье и сплёвывая.

— Это за мои яйца, ублюдок.

Несмотря на явную боль, на рваные раны, укусы и порезы по всему телу, Последний угодник-среброносец приподнялся на одном локте и каким-то образом сумел усмехнуться.

— Они от-трастут, Честейн.

— В отличие от твоего глаза.

Габриэль поднял дрожащую руку, коснулся окровавленного лица. Четыре глубокие борозды от когтей Императрицы рассекали лоб и щёку, уничтожив его шрамы-слёзы, а с ними и один грозово-серый глаз. Благодаря крови летописца раны угодника уже начали затягиваться: рваные до кости борозды на ноге, порезы на груди и предплечьях не исчезли вовсе, но хотя бы перестали кровоточить. Однако то, что отняли совсем, нельзя было вернуть.

— Бог дал мне два, — вздохнул Габриэль.

— Véris.

Тогда он взглянул через реку, на чудовище, что произнесло это. Глаз его сузился, губа скривилась, голос сочился ядом.

— Сестра.

— Брат.

— Предательница.

— Трус.

— Довольно, — отрезал Жан-Франсуа.

Со стоном муки угодник приподнялся и сел. Он был на холодном полу камеры Лиат, глубоко под замком. Длинные тени плясали по камню, отброшенные горящими факелами в руках отряда рабов-мечников. Их было две дюжины, вооружённых до зубов, облачённых в честейновские налатники и полный доспех, и они глядели на угодника с видом людей, что попросту жаждут убийства.

— Парни, — кивнул он.

Жан-Франсуа сидел в бархатном кресле у кромки воды, Дарио наливал кубок крови. Химический шар на столе озарял пригожее лицо юноши, что хмурился, отмахиваясь от назойливого белого мотылька. Спуск маркиза из тронного зала был тише, чем восхождение: с приходом рассвета большая часть двора Марго удалилась в свои будуары, прихватив для компании покорного раба, или заезжего сановника, или, быть может, и того и другого разом. Он мельком заметил Николетту под руку с темноволосой илонской красавицей, и какой-то рослый молодой раб льнул меж двух femmes. Вздёрнув бровь, виконтесса пригласила дядю подняться и поиграть, но маркиз был вынужден отказаться и улизнуть обратно в утробу здания. Жан-Франсуа без труда мог вообразить разврат, что творился наверху, и тот факт, что сам он застрял здесь, в этой камере, с этой парочкой мерзавцев, привёл его в наисквернейшее расположение духа.

— Усади свою задницу, де Леон. Давай покончим с этим.

— Или ч-что?

Летописец почувствовал, как Дарио напрягся, как ощетинились рабы вокруг. Твёрдой рукой он потянулся к кубку крови, сделал маленький глоток и прочистил горло.

— Прошу прощения?

Последний угодник-среброносец покосился на сестру, затем впился в летописца своим единственным здоровым глазом.

— Уговор, что мы заключили, очевидно, расторгнут. Я слишком сильно раз-загневал твою маман, чтобы она исполняла какие-то п-последние просьбы. Вот я и спросил: или что, Честейн.

Маркиз опустил кубок и вздохнул.

— Капитан?

Кулак раба обрушился, точно гром, со слепой стороны Габриэля, треснув по раненой щеке. Всё, что успела исцелить кровь летописца, было уничтожено в единый миг, борозды разверзлись заново, и угодник рухнул с хрипом. Налетели другие рабы, быстрые и свирепые, заплясали сапогами на рёбрах угодника. Это были те самые молодцы, что выносили останки Дэлфина и его отряда после побега Габриэля, и они явно горели желанием поквитаться.

Дарио глядел на избиение с колотящимся сердцем, но взор летописца был прикован к тому берегу. Селин сидела у кромки воды, сплетя пальцы, и реки длинных чёрных волос обрамляли тонкие черты. Он искал на лице Лиат хоть тень жалости, пока та смотрела, как лупят её брата. Но маленькая Чертовка Льва лишь подавила зевок, покуда звуки расплющиваемой плоти и хрустящих костей раздавались над песнью реки.

— До-довольно, — раздался стон.

Жан-Франсуа разглядывал ногти, смахивая пылинку с лацкана.

— ДА ХВАТИТ, МАТЬ ВАШУ! — взревел Габриэль.

— Превосходно, messieurs, — окликнул Жан-Франсуа. — На сей раз довольно, merci.

Ещё несколько прощальных пинков достигли цели, прежде чем отряд рабов повиновался и отступил, забрызгав сапоги кровью. Последний угодник-среброносец свернулся в клубок, прикрыв лицо изодранными руками, и камень под ним был заляпан багрянцем. Хрип. Кашель с кровью.

Жан-Франсуа взглянул на Дарио, нетерпеливо махнул в сторону бутыли крови на столе. Юноша приблизился так, словно павший угодник был свернувшейся змеёй, поставил наполовину полную бутыль на камень и поспешно отступил к боку своего господина.

Селин смотрела, как Габриэль перекатился на локти и колени, кашляя кровью. Рассечённый лоб его был прижат к камню, волосы свесились на истерзанное лицо, кровь и слюна сочились меж зубов. Он протянул руку, ободранные костяшки и серебряные пальцы заскребли по камню в поисках бутыли. Запрокинув голову, он прижал её к лохмотьям своих губ и без передышки выхлебал всё, и струйки красного потекли по подбородку.

Языком обшаривая горлышко в поисках остатков, Последний угодник-среброносец отшвырнул бутыль, и та с грохотом разбилась. Уставившись на Жан-Франсуа единственным оставшимся глазом, он облизнул рассечённые губы и кивнул.

— Уб-бедительно. Х-хорошо сказано.

— Жалок.

Габриэль покосился на Селин, что прошептала это, и сузил глаз.

— Поимей себя сама56.

Последняя Лиат прижала руку к своему мёртвому сердцу, поморщившись.

— Удар. Нет, рана. Как тут устоять против столь блистательного остро…

— Капитан, если мадемуазель Кастия продолжит обмениваться колкостями с братом, будьте любезны поджечь камень под её тощим задом, дабы я насладился мелодией её воплей.

Жан-Франсуа взглянул через реку, встретившись взглядом