Происшествие в Рэйвенс-Холлоу. - Александр Науменко

Элизабет, дочь пастыря, не вышла из дома в тот день. Она сидела у окна, глядя на серую пустоту за стеклом, и тихо напевала себе что-то под нос. Её лицо оставалось спокойным, губы едва заметно изгибались в улыбке, но в её глазах больше не было того холодного, пугающего блеска.

— Он был слишком любопытен, — едва слышно прошептала она, словно сама себе.

Похороны Томаса прошли тихо, без лишних слов. Его отец Гарри, не в силах осознать потерю, сгорбился над свежей могилой, а мать не смогла сдержать слёз.

Пастырь Филипп провёл обряд с привычной строгостью, не позволяя себе проявить сочувствие. В его глазах смерть Томаса была наказанием за участие в «языческих» праздниках, и он вновь призвал прихожан держаться подальше от древних обычаев.

А спустя несколько дней, в один из промозглых вечеров, в старом, закопченном трактире «Чёрный ворон», где в любую погоду собирались жители маленькой деревушки на границе болот, всегда пахло сырым деревом и пивом. В углу у камина сидел старый могильщик Харви, человек, который знал каждую могилу в округе, как свои пять пальцев. В тот вечер он был особенно пьян, сжимая в мозолистых руках кружку темного эля, который пили в этих краях с незапамятных времён. Народ за столами слушал его вполуха, ведь рассказы старого Харви часто были вперемешку с выдумками, но в этот раз его слова заставили многих напрячься.

— Я вам говорю, в ночь на Самайн, когда туман над кладбищем стоял такой густой, что хоть ножом режь, слышал я смех. Да-да, хохот!

Харви оглядел собравшихся, будто проверяя, слушают ли его.

— Я не видел, кто смеялся, но вы бы слышали этот звук! Будто кто-то… да что там кто-то… Точно мертвец с того света вернулся.

Фонарщик Джек переспросил с другого конца зала, не отрываясь от кружки:

— Ты, Харви, наверное, опять перебрал с элем. Какой там смех с кладбища? То ветер по деревьям гулял.

— А вот и нет! Я-то знаю разницу между ветром и хохотом. Да и проклятый туман стоял! Какой ветер! Я вам говорю, так смеяться могут только те, кто давно землю грызёт. А наутро, когда я пошёл проверить, что да как, вижу — две могилы разрыты! Словно кто-то из них выбраться хотел!

Харви сделал глоток эля, словно стараясь заглушить воспоминания.

— Да ну…

Рядом с Харви сидел молодой фермер, Том. Он с усмешкой покачал головой.

— Чушь это всё, старик. Земля, наверное, осела, да и всё. Ну, или зверь какой-то ковырялся.

— Осела? Зверь?

Старый могильщик скривился, прищурив мутные глаза.

— Да я, может, больше лет среди этих могил провёл, чем ты на свете живёшь, сосунок! Я знаю, что к чему. Следов звериных там не было, да и землю так не разрыть. Я вам говорю, там что-то было. Что-то нехорошее…

Все замолкли. Даже те, кто раньше не слушал, теперь не отрывали взгляда от старика. Пламя в очаге потрескивало, а тени на стенах казались длиннее и мрачнее.

Тишину нарушил глубокий голос пастыря Филиппа, который стоял в дальнем углу и, как обычно, пил свой сидр, наблюдая за людскими разговорами:

— Хватит! Это всё не более чем пьяные байки. Харви, ты знаешь, что Самайн — это время, когда люди склонны к суевериям. Не стоит пугать народ сказками о мертвецах. Могилы оседают. Это природа, а не тёмные силы.

Харви нахмурился, но спорить с пастырем не стал. Все знали, что Филипп не любит таких разговоров. Он считал, что подобные байки вредят душе, сеют страх и недоверие.

— Ну, может, ты и прав, преподобный, — буркнул Харви, но в голосе его слышалась обида. — Только вот скажу вам одно: в ту ночь что-то было. И вы рано или поздно это поймёте.

Филипп подошёл ближе и положил руку на плечо старика.

— Харви, хватит. Не нужно. Ты ведь знаешь, что страх — это первый шаг к ненависти. А в нашем мире и без того хватает бед.

Трактир вновь наполнился гулом голосов, и разговоры потекли в привычное русло, о поле, о скоте, о ценах на зерно. Но всё же у некоторых оставалась тревога в глазах. Люди не любили, когда речь заходила о кладбищах и незримом. А старый могильщик, хоть и замолчал, продолжал время от времени бросать взгляд в окно.

* * *

В обычный ноябрьский день пастырь Филипп Блэкфут стоял у окна своего кабинета в старом викторианском доме, наблюдая за тем, как жители деревни постепенно собираются у церкви. Его строгое морщинистое лицо, украшенное седеющей бородой, выражало явное неодобрение.

В комнату вошла его дочь Элизабет, молодая девушка с бледным лицом и темными волосами, собранными в тугой пучок.

— Отец, — обратилась она к пастырю, — люди уже начинают собираться на площади.

Филипп повернулся к дочери, его глаза сверкнули праведным гневом.

— Этот языческий праздник не должен иметь места в христианской общине. Особенно после того, что случилось с бедным Томасом на кладбище.

Элизабет вздрогнула.

— Ты прав, отец, — тихо произнесла она. — Этот праздник приносит лишь беду.

Пастырь подошел к дочери и положил руку ей на плечо:

— Нашим прихожанам следует больше времени уделять молитвам и добрым делам, а не предаваться суевериям и разгулу. Разве не для этого Господь даровал нам свет веры?

Девушка кивнула, соглашаясь с отцом. Филипп продолжил свои рассуждения.

— Посмотри, как легко люди поддаются искушению. Вместо того чтобы искать утешения в Священном Писании, они облачаются в нелепые костюмы и устраивают бесовские пляски. Неужели они не понимают, какую опасность навлекают на свои души?

— Ты прав, отец, — покорно ответила девушка. — Нам нужно показать им истинный путь.

Филипп взглянул на солнце через окно.

— Пора идти в церковь. Сегодня я прочту особую проповедь о грехе идолопоклонства и опасности языческих обрядов.

Они вышли из дома и направились к небольшой каменной церкви, возвышавшейся на холме. По пути им встречались жители деревни, которые при виде пастыря и его дочери уважительно кивали.

Когда они