Происшествие в Рэйвенс-Холлоу. - Александр Науменко

Филипп стоял на крыльце таверны, тихо наблюдая, как ненависть разгорается, словно костёр, которому достаточно одной искры, чтобы вспыхнуть. Он направил гнев в нужное русло, но был уверен: это было лучшее, что он мог сделать ради Элизабет. Она должна быть в безопасности, даже если ради этого придётся принести в жертву невинную душу.

Он вспомнил, как в последний раз видел Мэри. Она сидела возле своей хижины, безвредная, потерянная в своих мыслях. В её глазах больше не было ничего кроме пустоты, как у человека, который давно перестал понимать, что происходит вокруг. В этот момент его охватила слабость, но он подавил её, напомнив себе, что выбора у него нет. Он должен был защитить свою дочь любой ценой.

Глубокой ночью, когда деревня уже погрузилась в сон, Филипп опустился на колени перед кроватью, склонив голову в молитве. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь его дыханием. Он чувствовал, как под тяжестью обстоятельств его вера колеблется, но пастырь не мог позволить себе усомниться в правильности своего пути.

— Господи Всемилостивый, — прошептал преподобный. — Судия Праведный, стою пред Тобою с тяжестью греха на душе моей. Я, недостойный служитель Твой, совершил великое зло, Обрекши невинную Мэри на страдания и смерть. Знаю, что нет оправдания деяниям моим. Хоть и стремился я уберечь другую душу от кары. Прости меня, Господи, за самонадеянность мою. Молю Тебя, прими душу Мэри в Царствие Твое. Даруй ей вечный покой и блаженство, Которых она была лишена по моей вине на земле. А мне, грешному, ниспошли наказание по делам моим. Но молю, не оставляй меня Своей милостью. Дабы мог я искупить вину свою перед Тобой и людьми. Даруй мне силы нести бремя этого греха, И мудрости, чтобы впредь не совершать подобного. Направь стопы мои на путь истинный, Чтобы мог я служить Тебе и пастве своей в правде и честности. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Филипп замолчал. Сердце его билось глухо и тяжело. Он молился за прощение, но в глубине души знал, что не просит его для себя. Его заботила лишь Элизабет. Конечно, это не Мэри была виновата в том, что произошло на кладбище. Виной всему была его дочь. И он, пастырь, человек, который должен был бороться с подобными проявлениями зла, теперь стоял по другую сторону, защищая ведьму. Мысль об этом была невыносима, но любовь к дочери пересиливала всё.

Он тяжело встал с колен, прошёл в комнату, где тихо спала Элизабет. Её лицо было спокойным, безмятежным, как у любого ребёнка, и в этот момент Филиппу казалось, что всё это — лишь дурной сон. Но он знал, что реальность жестока.

«Можно ведь покончить со всем прямо сейчас».

Пастырь мысленно представил, как сильными руками он сдавливает хрупкое горло Элизабет. Понадобится лишь пару мгновений, чтобы убить это беззащитное существо, пока оно спало и видело сны. И Филипп уже даже подался вперёд, выставляя вперёд руки, как вдруг услышал:

— Папочка, — прошептала во сне девушка. — Я тебя так люблю… Очень люблю…

Пастырь резко отпрянул назад, чувствуя жгучий стыд от того, что только что собирался совершить. Как ему только в голову пришла эта чудовищная идея избавиться от своего дитя с ангельским личиком?

«Прости… Прости меня, дитя».

В любой момент толпа могла прийти за ней, как пришла за Мэри. И он не ведал, как долго ещё сможет удерживать их гнев на расстоянии, но пастырь приложит все свои силы, чтобы не допустить самого страшного.

Филипп, развернувшись, медленно направился прочь из комнаты, не видя, как Элизабет слегка приоткрыла веки и улыбнулась.

* * *

Элизабет возвращалась с ярмарки, держа в руках корзину с покупками. Свежий хлеб, мешочек сушёных трав, немного свечей и моток шерстяной пряжи. День выдался на удивление ясным для ноября, но холодный воздух уже ощущался, заставляя её плотнее кутаться в шерстяную шаль. Она шла по узкой тропе, петлявшей через поле.

Подойдя к дому миссис Агнес Грейвс, вдовы, которая помогала в церкви, Элизабет остановилась, чтобы перекинуться парой слов. Миссис Грейвс стояла у своего крыльца, вытряхивая коврик.

— Здравствуйте, миссис Грейвс.

Девушка кивнула, подходя ближе.

— Как ваше здоровье?

— Да всё по-прежнему, дитя моё, — вздохнула женщина, выпрямляясь и отряхивая руки от пыли. — А ты с ярмарки? Что нынче купила?

— Немного хлеба, пряжи, да трав для отца, — ответила Элизабет, кивая на корзину. — Он всё жалуется на боль в коленях. Лекари только разводят руками, а в травах, может, найдётся спасение.

Разговор прервался шумом, раздавшимся неподалёку. Это были сыновья местного пекаря, Том и Джек Лэнгли. Мальчишки дурачились, бегая по тропе и хлестая друг друга крапивой. Осень в основном выдалась тёплой, поэтому даже в ноябре зелёные стебли крапивы ещё росли вдоль дороги.

Элизабет наблюдала за ними с лёгкой улыбкой, когда вдруг один из мальчиков, Том, пробегая мимо, случайно задел её крапивой по руке. Острая боль пронзила кожу, и она дико вскрикнула, отшатнувшись. Глаза её мгновенно потемнели. Она побледнела, сжав руку, на которой уже проступали красные следы от ожога.

— Проклятие! — взвизгнула она.

Элизабет, задыхаясь, отступила назад и наткнулась на кого-то. Это был мистер Джон Саттер, местный торговец солью. Он нес в руках мешочек, который выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на землю. Соль рассыпалась по дороге.

Девушка застыла на месте, вглядываясь в крупинки, словно зачарованная. Пальцы её начали беспокойно подёргиваться, как будто пересчитывая кристаллы. Губы продолжали шевелиться, но никаких звуков не доносилось.

Тишину внезапно нарушил крик из толпы:

— Ведьма! — Завопил фонарщик Джек.

Все замерли. Несколько мгновений стояла гнетущая тишина, пока люди не начали перешёптываться, бросая тревожные взгляды на Элизабет. Её бледное лицо и странное поведение лишь усиливали подозрения. Кто-то сорвался с места, и через мгновение девушку схватили крепкие руки. Это был Гарри Уиткомб, кузнец, человек с тяжёлым характером и некрасивыми чертами лица. Он молча сунул ей мешок на голову, толкая грубым движением, словно загоняя скот.

— К реке! — выкрикнул пьяница Харви из толпы, и люди, словно подхваченные единым порывом, потянулись за кузнецом.

Люди двигались к реке. Мелькали встревоженные лица, шёпоты и