Его вера - твоя смерть - Софи Мур

выражение ее лица изменилось, словно она только сейчас начала задумываться о том, что с ним могло случиться что-то плохое. — Тот труп, что был на днях… — со слезами на глазах она вытащила из-под шубы золотой крестик и сжала его в руке. — А что, если он…

— Нет, — тут же перебила я ее. — Нет… хорошо? Но может быть, он поранился где-то в лесу и нуждается в нашей помощи.

Например, когда он был под кайфом и трахал мою черноволосую подругу, любящую руны, на краю обрыва во время вчерашнего ритуала. Надо отдать ему должное за то, что он назначил еще одно свидание сразу после нашей вчерашней оргии. Очень оптимистичный парень. Но что я могла сказать? Его выносливость была легендарной во всех соседних городах. Может быть, он все-таки станет викингом. По крайней мере, он мог бы распространить свое наследние за пределы границ, как истинный северянин.

— А ты? Куда ты идёшь?

О боже, неужели она сейчас расплачется? Пожалуйста, нет! Мне совсем не хотелось её утешать.

— Иди к Альме, — повторила я. — Мы его найдём.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё…

Дрожа, она поцеловала крест на своей цепочке и, спотыкаясь, пошла прочь, продолжая бормотать молитву

— Отче наш.

На мгновение я смотрела ей вслед и желала, чтобы у меня была такая же поддержка, как у них здесь. Бог. Он дал им утешение. Он обещал им прощение. Освобождение от греха. Любовь.

Все, кто обещал мне вечную любовь и верность, либо исчезали сразу после того, как мы переспали, либо говорили, что им нужно сначала разобраться в себе и они не готовы к отношениям.

На месте ритуала я обнаружила лишь потухшие факелы и остатки нашего пня, поэтому я двинулась по тропинке, по которой изначально планировала идти.

До маленькой церкви я добралась быстро, и тяжело сглотнула, когда ее крыша стала видна между деревьями. Почему у меня снова так подкосились колени?

Ты ведь несколько раз бывала внутри, Нора. Например, прошлой ночью. Эта церковь тебя больше не пугает. Она была к тебе добра в детстве. Она была добра к тебе, сосредоточься на этом. Одна из немногих.

Башня напомнила мне о беззаботном времени, когда я была маленькой.

Мы с Бьерном всегда говорили, что встретимся там, где видна башня. Вот здесь. Я меланхолично огляделась на заснеженный лес. Здесь мы всегда встречались и устраивали гонки палочками. Река у моих ног была наполовину замерзшей. Наша вечная игровая площадка.

— Там, где видна башня, — прошептала я. — Где ты, Железнобокий?

Вздохнув, я побрела дальше, остановившись только у церковной двери. Мои пальцы дрожали почти до абсурда, когда я схватила ручку.

Ты боишься церкви или его, Нора Хассенфусс?

Боже, да, черт возьми, я боялась этого демонического священника из ада. А вдруг Бьерн действительно в его руках? На что способен этот парень? Какое чудовище скрывается за этими холодными голубыми глазами?

Может, стоит позвонить в полицию, прежде чем идти туда?

Да, конечно… Я бы позвонила Астрид, которая сейчас запоем смотрит «Золотых девочек» со своим толстым котом и, несомненно, просто ждет каких-нибудь реальных подозрений, вроде: «Наш священник сошел с ума…»

Церковная дверь заскрипела, и мое сердце заколотилось, когда меня окутал знакомый запах сводчатых потолков и ладана.

Я оглядел пустой неф. Где ты, проклятый священник?

Что это за глупая нервозность?

Он выпорол тебя до полусмерти, конечно, ты нервничаешь. Ты боишься его. Боишься того, что он может сделать с Бьёрном.

Глубокий вдох поднял мою грудь. Он выпорол меня только потому, что я этого хотела.

Черт возьми!

Глотать через пересохшее горло было больно. И эта фигура Иисуса над алтарем в дальнем конце церкви, казалось, смотрела прямо на меня в своих страданиях. На мгновение мне показалось, что раны на спине заныли еще сильнее.

Я позволила себе страдать не из-за тебя, а только из-за себя, понимаешь? Хорошо, я смотрела прямо в глаза деревянной фигуре, ведя с ней внутренний спор. Что это говорит обо мне?

Прочистив горло, я плотнее закуталась в пальто. Я действительно здесь. Снова. Через силу, конечно, но я вошла. Преодолела ли я свой страх? Всё кончено?

Я пристально смотрела на свои ботинки, которые шаг за шагом ступали по пыльному деревянному полу, словно ребёнок, который учится ходить.

Я уже собиралась как можно тише подойти к двери рядом с алтарём, когда отец Айзек появился словно из ниоткуда.

Мы посмотрели друг на друга. У меня перехватило дыхание, и в животе забурлило, когда он просто стоял там, мрачно встречая мой взгляд. В следующее мгновение он исчез в исповедальне под великолепным витражом, изображающим Марию с печально поднятыми к небу руками.

Тёмное дерево исповедальни было искусно вырезано, и сама она выглядела почти как маленькая церковь. Над центральным помещением, куда скрылся Айзек, возвышался своего рода остроконечный потолок в готическом стиле, а тёмно-красные занавесы придавали всему месту вид VIP-зоны театра. А это была нордическая змея рядом с дверью? Так, так...

С неохотой я стояла там, уставившись на занавес центральной двери.

Ну же!

Это требовало огромной силы воли. Чертовски огромной силы воли, но если я хотела поговорить с ним, мне нужно было отправиться в это адское место, нравилось мне это или нет.

И я связывала это с чем-то. В детстве, в школе-интернате, нам постоянно приходилось признаваться в самых безумных, абсурдных вещах. Это было частью моей цепочки воспоминаний. Глубокий, судорожный вздох наполнил меня, прежде чем я вошла в правую комнату и опустилась на колени на маленькую скамью.

— Закрой занавес, — раздался его хриплый голос с другой стороны черной решетки, сквозь которую я могла различить лишь очертания его поразительного лица.

— Я не собираюсь разговаривать с тобой здесь, — ответила я, и меня охватило старое чувство тревоги, которое я вытеснила за прошедшие годы. Почему здесь так тесно? И почему я вдруг начала потеть?

— Мы говорим здесь или не говорим вообще.

Тупой ублюдок!

— Закрой занавес или уходи!

— Мне не в чем исповедоваться… Падре.

Я выплюнула последнее слово с отвращением, словно осуждение.

— Нам всем есть в чем исповедоваться. И страх не побеждают, тайком наблюдая за ним из темного угла, как трус. Нужно смотреть ему в лицо с гордостью в груди и огнем в сердце. Так что закрой этот чертов занавес и начинай исповедь!

— Ты называешь меня трусихой, Падре?

Его запах напомнил мне о прошлой ночи. О чудесном чувстве, когда это бремя спало с меня под его ударами, и о блестящих контурах его подтянутого тела.