Восставшие из ада - Питер Эткинс

безумной комнате, этом подземелье, этой скотобойне. Я обхватил ее руками и, когда ее глаза закрылись в экстазе, отстранил ее от зеркала в центр пыточных приспособлений. Я увидел крошечную струйку крови, стекающую по ее обнаженному бедру, и почувствовал, как комната взревела от голода.

А затем, когда она стала блестящей от желания, я жадно вошел в нее.

Жар внутри ее тела был почти невыносимо радостным и возбуждающим... на мгновение. Но как только я полностью оказался внутри, ее влагалище закрыло рот и плотно сжалось, запирая меня так крепко, словно зубами.

Было больно.

А потом, блаженная потеря сознания... снова.

И снова я очнулся в этом проклятом особняке, на этот раз подвешенный над деревянным полом на цепях, заканчивающихся крюками, которые были прорваны через мои запястья и лодыжки. Айрис, все еще обнаженная, вспотевшая и румяная, была распята на кресте. Оба наших тела были окунуты в горячий, липкий плащ из нашей собственной крови, и боль была мучительной. Настолько мучительной, что мы оказались заперты вместе в нашем узле моей неконтролируемо пульсирующей эрекцией.

Но мы были не одни и не в темноте.

Яркие лампы искусно освещали нас, как нельзя лучше, когда раздался знакомый треск 35-миллиметровой кинокамеры. Я поднял голову и увидел, что к Лицопизду присоединились еще два представителя его вида: сшитые, деформированные, переделанные чудовища, которые когда-то были людьми, а теперь стали просто человекоподобными изголодавшимися, рабскими зверями, закованными в толстые, тяжелые цепи и плотную черную, окровавленную кожу. Один из них наблюдал за происходящим через глазок своего пениса-головы, его ошейник был оттянут, словно крайняя плоть. Другой представлял собой лоскутное одеяние из меха и плоти, скрепленное между собой, казалось, случайным образом.

Мне и, несомненно, Айрис сразу стало ясно, что мы здесь для того, чтобы служить какой-то цели, удовлетворять какую-то потребность, как в прямом, так и в переносном смысле. Сделанные из плоти и крови, живые, дышащие, кровоточащие марионетки из мяса и разума, мы были соединены и выставлены на всеобщее обозрение для развлечения и назидания подземного мира. Наша жизнь и смерть были вечными, запечатленными в волшебном ящике, который любил нас так же, как мы любили друг друга: небрежно, жадно, с началом, серединой и концом. Это был другой вид истории любви: мальчик встречает девочку, мальчик проникает в девочку, мальчик и девочка монтируются, демонстрируются и разбираются, чтобы развлечь нас. Знакомство без симпатии.

Техноцветная кровь капала на обглоданный деревянный пол внизу, когда раздался знакомый заикающийся механический звук проходящей через ворота пленки.

А затем механизмы ожили: лезвия начали жужжать и надвигаться с ненасытным аппетитом. Мы с Айрис закричали от агонии, страха и взаимного оргазма, когда лезвия начали вращаться и лишать нас мяса, сдирая длинные полоски нашей плоти, и мы приобрели вид парикмахерского столба. Заработали камеры, и я потерял контроль над сознанием, не в силах крикнуть "Снято!".

Кристофер Голден и Майк Миньола

Механизмы

Иллюстрации Майка Миньолы

В то октябрьское утро, в среду, день выдался - глаз не оторвать. Осенний свет золотом ложился на крыши Оксфорда, придавая им такую красу, что обыденный пейзаж и не узнать. Колин Рэдфорд, молодой человек ушлый в науках, оказался настолько захвачен этой панорамой, открывающейся из окна аудитории, что с трудом мог уследить за нитью повествования профессора Сиджвика о Светонии[67]. А ведь надо бы! Биографии, составлявшие "жизнь двенадцати цезарей"[68] римского историка, были одним из самых увлекательных произведений, с которыми молодой человек когда-либо сталкивался во время учебы в Оксфорде, уступая по значимости, разве что комедийным пьесам Аристофана[69].

Колин Рэдфорд обожал университет: все эти размышления, постоянные дискуссии по вопросам философии, науки и теологии. Временами ему казалось, что он всю свою жизнь ждал возможности сбежать из унылого Нориджа с его грозным собором и холодным ветром, несшимся через Ла-Манш аж из русских степей. В Оксфорде он нашел место, где почувствовал себя как дома, окруженный людьми, вкладывающими свои умы в работу над механизмами интеллекта. Тут хватало родственных душ, пусть и соперничающих между собой.

Так что заставить ум Колина блуждать, требовался вид непревзойденной красоты. И надо признать, в определенные утренние часы, Оксфорд сверкал так, что вполне заслуживал лирическое прозвище, данное ему романтиками.

"Град грезящих шпилей[70]", - так его величали.

Знай бы Колин в то утро, что больше никогда не увидит этот чудесный город, его охватила бы такая скорбь, слезы бы из глаз так и брызнули. А ведь впереди его ждала еще большая печаль.

Как только лекция завершилась, в аудиторию, словно вихрь, влетел этакий студент-модник по имени Чисхолм, заслуживший неодобрительный взгляд профессора Сиджвика. Не теряя времени, он сунул в руки пожилому мужчине в очках пергаментный свиток кремового цвета. Колин наблюдал, как Сиджвик, фыркнув, отпустил юнца, а сам в записку вперился, которая, судя по всему, пришла из кабинета самого ректора. Каким-то образом, еще до того, как все произошло, Колин предчувствовал, что последует дальше. Сиджвик поднял свои очи, повел ими по аудитории, да на нем и остановился.

- Мистер Рэдфорд, подойдите-ка сюда, будьте добры.

Колину в лицо пыхнуло необычайным жаром. Он не робел перед Сиджвиком, как иные его сокурсники, хоть и знал - если профессор уличил его в рассеянности во время лекции, то худо будет. Но только вот выражение старика было каким-то иным; теребя свою бородку клинышком, он держал записку, будто оголенную саблю, что аж заставил молодого исследователя поежиться от тревожного предчувствия.

- Да, сэр, - произнес Колин, и, когда остальные студенты удалились, направился к кафедре.

Сиджвик зыркнул на него поверх очков.

- Ты что ж, из Нориджа, парень? Никогда бы так не подумал.

А чего это значило - комплимент это или поношение - Колин не уразумел, потому и промолчал.

- Распоряжение ректора, - сказал Сиджвик, протягивая записку в правой руке, пальцы его были согнуты, словно когти, и он наполовину смял пергамент. - Тебе надлежит немедля вернуться домой. Твой поезд отправляется менее чем через два часа, так что тебе лучше не мешкать.

Яд заворочался в недрах Колина. Отчислен? Но, как такое возможно? Ведь не делал же ничего дурного.

- Но, сэр... - начал он.

Сиджвик, должно быть, уловил смятение на его лице, махнув рукой, словно отгоняя тени сомнений:

- Не пугайся, парень, это не отчисление. Тебя срочно вызывают.

С неохотой, как будто бы, отказываясь принять свою участь, Колин протянул руку за запиской.

- Но что за причина? - спросил он, разворачивая ее и начиная читать.

Сиджвик не стал дожидаться,