Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

Призрак девушки молча стояла рядом, наблюдая. В её глазах читалось что‑то новое — не тоска, не отчаяние, а, кажется, робкая надежда. Она чуть склонила голову, словно благодаря их за помощь.

— Я готова. — тихо сказала она.

Но как только девушка произнесла эти слова, воздух прорезал низкий, утробный волчий рык — такой мощный, что, казалось, сама земля под ногами содрогнулась. Вадим и Авдотья резко оглянулись.

Из сумрака леса, из‑за заснеженных елей, один за другим выходили волки. Их глаза мерцали янтарным светом, а мех сливался с тенями ночи. Стая окружала их полукольцом — медленно, расчётливо, без единого лишнего движения. В воздухе повисло напряжение, от которого мороз пробежал по коже.

— Авдотья, я чего‑то не понял? — прошептал Вадим, невольно делая шаг ближе к бабке. — Мы же вроде их задобрили — мясо оставили… Чего это они так на нас агрятся?

— Дак, а кто их поймёт, Вадимка, — тихо ответила Авдотья. — Я и сама того не ведаю. Может, не тем мясом задобрили, а может, не в тот час…

В этот момент из‑за деревьев показался он — высокий, статный мужчина. Он вышел с той неспешной уверенностью, что бывает лишь у тех, кто привык повелевать. Его фигура казалась частью леса — такой же мощной и древней.

Одет он был на старый манер, как носили в стародавние времена:

Длинный шерстяной кафтан до колен, расшитый по вороту и рукавам обережными узорами — красными нитями по тёмно‑синему фону. По краям подола шла тесьма с орнаментом в виде морозных узоров — символизирующими зиму.

Под кафтаном виднелась рубаха изо льна, с высоким воротом и широкими рукавами, собранными у запястий.

Штаны — широкие, заправленные в кожаные сапоги, украшенные тиснением в виде звериных следов.

На плечах — меховая накидка, подбитая волчьим мехом, наброшенная так, что один край свободно свисал, а другой был заколот массивной фибулой — бронзовой застёжкой с изображением волка.

Волосы — длинные, светлые, заплетённые в две косы за ушами, перехваченные кожаными шнурками.

Лицо — суровое, с резкими чертами, обрамлённое небольшой бородой. Глаза — серые, пронзительные, словно зимний рассвет.

В руке он держал посох из дуба, увенчанный резной головой волка.

Волки вокруг замерли, склонив головы в его сторону, будто ожидая приказа. Мужчина медленно обвёл взглядом Вадима, Авдотью и призрачную девушку, затем усмехнулся — чуть заметно, но так, что от этой усмешки кровь стыла в жилах.

— И как же так без моей воли, вы мою женщину убить решили, — произнёс он низким, гулким голосом, от которого зашелестели ветви. — Но раз уж так… посмотрим, достойны ли вы уйти живыми. — Мужчина склонил голову, и волки глухо зарычали.

Вадим напрягся. Холодная догадка обожгла сознание: перед ним стоял не просто могущественный дух — это и был сам Карачун, древний повелитель морозов и вьюг. И до него вдруг отчётливо дошло: призрак девушки, что шёл с ними, вероятно, приглянулся этому существу.

— Постой, дружище, — Вадим сделал осторожный шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где‑то в горле. — Она сама попросила о помощи. Мы просто хотели ей помочь, ничего более.

Он бросил взгляд на девушку. Та стояла, опустив голову, плечи её дрожали. По полупрозрачной щеке скользила слеза — не земная, а словно сотканная из тумана и лунного света. Она не пыталась оправдываться, лишь тихо плакала, будто уже смирилась со своей участью.

— Да как же ты посмел, смертный! — голос Карачуна прозвучал, как треск льда на реке: низкий, гулкий, пронизывающий до костей.

Волки вокруг оскалили пасти, их глаза вспыхнули янтарным огнём. Один из них сделал шаг вперёд, обнажая клыки.

— Он правду говорит, — вмешалась Авдотья. Её голос дрожал, но в нём звучала несгибаемая воля. — Она сама к нам пришла. Мы не крали её, не принуждали — она сама выбрала нас.

Вадим закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Стоя на границе жизни и смерти, он лихорадочно искал выход. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Ырка — духи висельников, неприкаянные, злобные, вечно голодные до чужой энергии. Они чуют страх, они тянутся к нему, как мотыльки к огню.

Он перехватил дыхание, задержал его на миг, а затем начал звать — не вслух, а мысленно, обращаясь в самую глубь кладбища, в те места, где бродят неприкаянные души.

Мысленный шёпот разнёсся по кладбищу, словно вихрь. Воздух сгустился, затрещал от напряжения. Где‑то вдали, за линией деревьев, послышался странный звук — будто кто‑то волочил что-то по земле. Волки замерли, навострили уши, начали беспокойно оглядываться.

— О, а я смотрю, ты не один, — раздался раскат грома, голос Карачуна. Он не выглядел удивлённым — скорее заинтересованным. Его серые глаза сверкнули, и на губах появилась едва заметная усмешка.

Авдотья схватила Вадима за рукав, сжала так, что пальцы побелели, впиваясь в ткань его куртки:

— Открой глаза, обернись, — шепнула она хрипло, и её дыхание на мгновение замерло. — Только не вздумай отступать. Держись.

Вадим медленно обернулся. Сперва он увидел лишь сгустившуюся тьму — она словно осела на земле плотным туманом, не пропуская лунный свет. Но затем из этой мглы начали проступать силуэты.

Ырки стояли позади него — не менее десятка, все в разной степени разложения, но одинаково зловещие. Они шли из самой тьмы, появляясь один за другим, будто кто‑то невидимый толкал их в спины из глубин преисподней.

Первый был высоким и костлявым, с лицом, наполовину сгнившим: сквозь кожу проглядывали кости челюсти, а глаза горели тусклым, болотным огнём. Его длинные пальцы заканчивались чёрными когтями, скрюченными, как корни старого дерева.

Рядом с ним присел другой — приземистый, сгорбленный, с вывернутыми суставами. Он то и дело облизывал губы длинным, раздвоенным языком, будто принюхивался.

Третий стоял прямо, но его голова была наклонена под неестественным углом — словно ему когда‑то сломали шею, и с тех пор она так и осталась. В руках он держал обрывок верёвки, который то наматывал на пальцы, то разматывал, не переставая ухмыляться безгубым ртом.

Остальные подступали сзади — размытые, неясные, с горящими глазами и неровными силуэтами. У кого‑то были длинные волосы, слипшиеся от грязи, у кого‑то — рваные лохмотья, прилипшие к костлявым телам.

Они не издавали звуков — только иногда раздавался тихий скрежет, будто камень тёрся о камень, или шипение, похожее на пар из