Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

слышался свист. Это был плохой знак? Он не мог сказать, не мог вспомнить. Возможно, он никогда и не знал. Ей, казалось, не становилось хуже, но она была очень больна. Возможно, ему следовало всё бросить и отвезти её в больницу. Но затем он передумал. А что, если он прав? Что, если это оно? Он должен был знать. Он должен был знать, как это происходит, что произойдёт. Он был один, некому было следить за ним, некому было успокаивать его или слушать его дыхание, или подтыкать одеяло у его плеч. Возникло чувство, похожее на обиду, на решимость.

Огонь почти погас к тому времени, как он встал, вышел из комнаты и подошёл к концу коридора, откуда открывался вид на переднюю часть дома. Мужчины там не было. Тиллинхэст обошёл верхний этаж, переходя из комнаты в комнату, выглядывая из окон, высматривая его во дворе, по бокам дома, в саду. Он даже зашёл в спальни своих родителей, которых обычно избегал. Не было никаких признаков мужчины. Он ушёл.

Тиллинхэст вышел на подъездную дорожку, когда начали сгущаться сумерки. Он видел неровности в гравии там, где стоял мужчина. Что-то привлекло его внимание у стены из сайдинга. Он поднял это: это была пластиковая обёртка от шоколадного батончика. Он взял её внутрь — заперев входную дверь на замок — и положил в кухонную печь, где она сморщилась и исчезла.

• • •

В тот вечер шум сверху снова привёл его в комнату, где находилась девушка. Она выбросилась из кровати и лежала лицом вниз на ковре. Тиллинхэст поднял её обратно и осмотрел на предмет травм от падения. Синяки не казались хуже, чем раньше. Он заметил, однако, что один из её кулаков был очень крепко сжат вокруг чего-то.

Он взял её руку в обе свои и осторожно нажал большим пальцем на её согнутые кончики пальцев. Хватка девушки была сильной, и это показалось Тиллинхэсту странным: остальное тело было неподвижным, ноги и руки вялыми, голова покоилась на подушке. Но сжатые пальцы не поддавались. Тиллинхэст осторожно увеличил давление — он не хотел случайно сломать девушке руку. Медленно, медленно пальцы разжались, и что-то упало из её руки на простыни.

Это был зуб, коренной, с широкой, кратерированной коронкой, сужающейся к заострённому треугольному корню. Зуб животного? Нет, Тиллинхэст поднёс его ближе к лицу, чтобы посмотреть на верхнюю часть зуба, заполненную сероватой амальгамой. Они же не ставят пломбы животным, не так ли?

Тиллинхэст положил вещь на прикроватную тумбочку и шагнул ближе. Он просунул одну руку между затылком девушки и подушкой, приподнимая её к себе. Он замер — какой лучший способ сделать это? Указательным пальцем Тиллинхэст коснулся нижней губы девушки, слегка надавил и наблюдал за её лицом в поисках реакции. Её глаза всё ещё двигались под веками, но она не показывала признаков осознания его присутствия.

Он снова нажал, оттягивая губу вниз, пока не увидел нижние зубы. На мгновение он испугался, что она может укусить его. Он передвинул палец вверх, пока не увидел и верхние зубы. Зубы были ровными и прямыми. Сейчас у людей очень хорошие зубы. К лучшему — от плохих зубов можно умереть. Передние выглядели крепкими, здоровыми, возможно, нуждались в чистке. Но зуб был с заднего ряда.

Тиллинхэст зацепил большой палец за подбородок девушки и приоткрыл ей рот. Теперь он видел все нижние зубы, до самого конца. Все были на месте, все выглядели целыми и здоровыми. Её рот был очень розовым. Он не видел верхних зубов и не мог придумать, как на них посмотреть. Он изменил хватку на её нижней челюсти и смог засунуть указательный палец ей в рот, проводя им по зубам, чтобы нащупать промежутки.

Все её зубы были на месте. Он не чувствовал промежутков, не видел других пломб. И зубы девушки были меньше того, который он снова поднял и осмотрел. Он принадлежал кому-то другому. Тиллинхэст снова увидел в своём воображении номер в гостинице, чёрную жидкость, просочившуюся в ковёр, испачкавшую ванну и унитаз, высохшую на коже девушки. Затем он положил зуб в карман и выкинул воспоминание из головы.

Теперь девушка дышала быстрее, но свист в груди был не сильнее, чем был весь день. Тиллинхэсту пришло в голову, что девушка не ела и не пила с момента прибытия в его дом. Он почувствовал небольшой приступ вины: он так был одержим своей фантазией о том, что может с ней происходить, что забыл должным образом заботиться о ней. Он был на грани того, чтобы выбежать из дома, доехать до магазина, купить — что бы он купил? Он уже не знал. И в любом случае, она была без сознания. Она не будет есть. Она, вероятно, даже не сможет пить. Является ли это само по себе признаком? Он снова задумался, не отвезти ли её в больницу и покончить со всем этим. Но он не мог, было слишком много намёков, слишком много подсказок, которые он едва осмеливался интерпретировать. Тиллинхэст приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Он был холодным, а кожа сухой. Он спустился вниз и вернулся к своему столу. Ему казалось, что даже отсюда он слышит её дыхание. Было ли это необычно? Он не мог сказать.

Ему хотелось сидеть там, с ней, присматривать за ней так, как родитель присматривает за больным ребёнком. Но ведь лучше, не так ли, оставаться внизу, подальше от неё, чтобы у неё было своё пространство и чувство уединения. Так было правильно.

Бумаги лежали перед ним: новое распоряжение в запечатанном конверте, список его жертв, текстом вниз, и стопка исписанных листов, измятых от чрезмерного давления ручки. Он взял их и пролистал до последнего листа, где оборвалось его письмо.

Он снял колпачок с ручки и снова начал писать.