Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

Я впервые встретил Лину Браун совершенно случайно, всего через несколько дней после похорон моих родителей. Я был в большом смятении из-за их смерти, но приезд наших немногих друзей на погребение и суматоха принятия церкви и дома не давали мне времени ни на что, кроме как слепо идти вперёд, едва осознавая свои действия.

Все уехали на следующий день после похорон, и я впервые остался один в доме. Солнце садилось. Мой отец никогда не пил, но я знал, что он держал небольшой запас в шкафу в своём кабинете для развлечения гостей и как тонизирующее средство, как некоторые люди в те дни использовали вино. Я достал графины, один с креплёным вином, другой с каким-то тёмным спиртным, которое, как я полагаю, могло быть бурбоном, и за вечер осушил их оба.

Это был мой первый раз в кабинете отца без его надзора, и я воспользовался этой свободой, чтобы просмотреть его вещи. Моя рука сначала потянулась к —  Здесь Тиллинхэст оборвал себя и зачеркнул последнее, незаконченное предложение. Я был мужчиной двадцати пяти лет, несмотря на свою наивную натуру и неопытность, и соответственно я —  Он снова остановился, зачеркнул написанное. Как это сказать? Что сказать? Что он мог вынести сказать? Лицемерие было словом, которого я тогда не знал, и это была не та концепция, которая пришла мне в голову, когда я просматривал книги отца. Конечно, я нашёл разделы его коллекции самыми удивительными. Хотя мои руки горели, когда я листал спрятанные тома, я возвращался к ним с всё возрастающей частотой и интенсивностью в последующие недели, побуждаемый к дальнейшему —  Снова он оборвал, зачеркнул последнюю фразу и продолжил. Казалось, у моего отца были свои греховные интересы, и когда первоначальный шок от обнаружения таких материалов прошёл, я обращался к ним много раз.  Он остановился. Продолжил. Что-то проснулось во мне, что я не мог подавить и что был плохо оснащён понимать.

Я никогда раньше не пробовал крепких напитков и не был готов к последствиям чрезмерного их употребления. Сначала я обнаружил, что вино успокаивало мой разум и помогало расслабиться — от шока потери, от интенсивности тайной библиотеки, — и я заснул на полу гостиной перед огнём. Когда я проснулся на рассвете следующего дня, мне было ужасно плохо. Я вышел в сад по инстинкту, моё тело избавилось от проглоченного яда, и я лёг на траву, мокрую от росы, холод которой успокаивал меня. Голова болела, желудок бурлил. Но хуже того, у меня было огромное чувство тревоги, которое не покидало меня несколько дней.

К вечеру худшее прошло, хотя голова всё ещё болела, а горло было сухим. Я решил прогуляться, надеясь, что лёгкие упражнения помогут мне восстановиться. Я направился к гостинице, проходя мимо таверны, дома и приёмной моего друга доктора Конвея и нескольких прекрасных старых домов вдоль дороги. Свет был ещё сильным и золотым, хотя и просачивался сквозь деревья, и дул лёгкий, сладко пахнущий ветерок. Было не холодно. Я чувствовал, что начинаю оправляться. Я обошёл край зелёной лужайки и решил выбрать другую дорогу домой.

Эта другая дорога вела меня мимо дома Браунов.

Я должно быть, видел его раньше, но никогда не обращал на него внимания. Он был из сайдинга с деревянной черепичной крышей, как и многие другие фермерские дома. Хотя он не был совсем в запустении, у него был усталый вид — линии обвисли, доски обесцветились от лет солнца и воды. Он не выглядел гостеприимным местом, и окна были тёмными, хотя из единственной трубы вилась тонкая струйка белого дыма. Я замедлил шаг, проходя мимо. Я не мог бы сказать вам и сейчас, почему я обратил на него больше внимания, чем раньше.

За домом, параллельно дороге, за каменной стеной, обозначающей границу, находился сад Браунов. Он был маленьким, едва достаточным для дома. Тогда была ранняя осень, и хотя деревья потеряли листья, спелые плоды всё ещё висели на ветвях. Это показалось мне необычным, хотя, возможно, я видел это бесчисленное количество раз раньше, но никогда не замечал. Красные яблоки и тёмные голые ветви привлекли моё внимание, и я смотрел в сад, идя.

Тем не менее, я не заметил её, пока не поравнялся с ней. Стена разделяла нас, но мы были всего в десяти шагах друг от друга. Она стояла очень неподвижно, и когда я посмотрел на неё, ветер шевелил её распущенные волосы вокруг лица пряди, которые казались мне почти змееподобными, словно они сами были одушевлены. Ветер подул мне в лицо, и он пах сыростью, холодом, не неприятно. Как лесная подстилка поздней осенью. У неё были очень тёмные глаза. Она держала передник, собранный в руках, и внутри него были яблоки, которые она, должно быть, только что сорвала. Прямота её взгляда или, возможно, какой-то другой эффект, который я не мог тогда назвать и не могу объяснить сейчас, заставил меня остановиться. Мы стояли лицом друг к другу и не говорили.

У меня было странное впечатление, что она принюхивается ко мне — её ноздри подрагивали, и она слегка покачивалась, как саженец на ветру. Я думаю, я боялся её, хотя не мог сказать почему, и я не уверен, что тот страх, который я помню, не добавляю сейчас, когда снова вызываю её в памяти. Возможно, я не чувствовал никакого страха. Возможно, я чувствовал невыразимую внутреннюю бурю от листания тайной библиотеки отца, от моего личного удовольствия в моменты до того, как он поймал меня и избил.

Она подошла ко мне. Никто из нас всё ещё не произнёс ни слова. Она посмотрела на яблоки в своём переднике и переложила его складки в одну руку, чтобы