Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

И каждому здесь собравшемуся дарю его истинно. Быстро в эту ночь вы можете умереть, сыны и дочери Элидэна, коли ваш юнец-Бог дарует милость. Но к любимым вашим, что трепещут за этими стенами, Фабьен Восс не выкажет никакой. Я навещу ту тёплую постель, о коей ты помянул, храбрый герцог, и о, столь сладко научу невесту твою Ивейн цене мужнего непокорства. Моим людям брошены будут дочери твои. Элоди. Флёр. Малышка Реми. Агнцами голодным волкам станут твои ангелы.

Маартен злобно глядел, челюсть стиснута. Но тот чёрный взор обвёл стены, и солдаты под ним сжимались от страха. И одно за другим Восс выкликнул их имена в ночь.

— Мать твою, Клод Арно. Трёх сестёр твоих, Альфрик Шаррон. Дорогого старого папашу твоего, Талин Ламбер. Имена их я знаю, и лица их тоже, и для них сделаю исключение из простой резни. Пыткам божественным научу я любимых ваших, Августин. И долго после того, как остынут ваши трупы, будут звенеть их крики над руинами, что я сотворю из этих стен.

Восс склонил тогда голову набок, улыбка угасла.

— Или же я могу попросту удалиться.

Маартен нахмурился, фыркая теперь.

— Удалиться?

Фабьен простёр одну руку, хмурясь на когти, венчавшие его пальцы.

— Утомлён я войной. Восемнадцать лет — вечность маршировать под её жалкий барабан, и крики скота — уже не та симфония, что прежде. Я жажду песен помягче.

— С какой стати, во имя Бога, тебе удаляться, забравшись столь далеко?

— Ты пожалуешь мне дар в уплату, герцог де Ла Фонтен. Лишь справедливая цена Фабьена. Дабы сохранить дражайшие семьи ваши, ты воссоединишь меня с моею собственной.

Та бледная рука поднялась, указывая теперь на девочку за моей спиной.

— Её.

Диор простояла молча всё это время, челюсть стиснута, бледно-голубые глаза слезились на том вопящем ветре глубокозимья. Когда взор Фабьена пал на неё, каждый из её Развязанных обнажил клинок, окружив её кольцом стали. Но она протолкнулась сквозь них, бесстрашная, опершись о зубцы стены, и выплюнула своё непокорство:

— Ты грёбаный лжец!

— Не лжец я, дитя. Родич я твой, брат Спасителю, что засеял весь твой род. Спроси милого своего Габриэля, коли…

— Он мне уже сказал!

Восс моргнул, будто забыл, каково это — быть перебитым. Со своей стороны, я был поражён этим откровением — что в корне Диор и Восс могут быть одной крови. Но Диор неслась дальше, неустрашимая, кулаки на камне, огонь в глазах.

— Может, это даже правда! Может, ты и был его братом! Но не потому ты меня хочешь, ублюдок! Мы должны поверить, что ты притащил армию в десятки тысяч в самую даль от Тальгоста сюда — и что, теперь просто свалишь, чтоб мы поиграли в счастливую familles на снегу? Я отсюда чую дерьмо, которое ты разгребаешь!

Она взобралась тогда на зубцы стены, достаточно громко, чтобы быть услышанной по всей стене:

— Яд нежити со словами втечёт тебе в уши!

Восс смотрел на Диор долгий и безмолвный век. Ветер выл меж ними, ни единого волоса на его голове им не тронуто, серые вихри падали повсюду, кроме его кожи.

И наконец взор его сместился к моему брату.

— Что скажешь, старый друг? Милая Пейшенс ждёт вон там, братья твои Аарон и Батист подле неё. Всех троих пожалую я в обмен на одну. Честнейшая цена, нет? Истинная твоя дочь за ту, что лишь желает ею быть?

Единственным ответом моего брата была блестящая нить слюны, выплюнутая на ветер. Я коснулась тогда его мыслей, и, прежде чем он захлопнул дверь и пригвоздил меня своим взглядом, я увидела тот самоцвет, то чудо, ту маленькую девочку в его уме. Глаза её папы и кожа её мамы, имя её, выведенное серебром по его костяшкам.

Она у него, поняли мы. Пейшенс была в когтях Восса.

И всё же Габриэль отказывался бросить Диор.

Боже, как же дорого он её любил…

Взор Фабьена уплыл обратно к герцогу де Ла Фонтену.

— Обдумай моё предложение, шевалье. Одна девочка — малая цена за империю.

И без единого шёпота свет в тех черепах вокруг него погас.

Тьма обрушилась там, где он только что стоял, столь тяжёлая и густая, что мы почти расслышали хлопок. Гром раскатился, небеса столкнулись наверху, наш взор прикован к Габриэлю.

— Брат…

— Ты не вправе меня так звать. Больше нет.

Мы стиснули челюсть от его пощёчины, зная, что заслужили её.

— Да будет так. Но если хочешь, чтоб я проведала Пейшенс или передала весть ей или твоим братьям…

Мы подняли руку, крохотный мотылёк крови на кончике пальца.

— Ради бога, она моя племянница. Если мы можем помочь…

Это заняло целый век, недоверие в нём явно для всякого взора. Но наконец Габриэль кивнул, глаза, точно лёд, голос едва шёпот.

— Если б ты могла их проведать… я был бы признателен.

Мы кивнули, и по нашему велению тот мотылёк вспорхнул в воздух, борясь с теми воющими ветрами. Глаза герцога Маартена были на Диор, Грааль всё ещё стояла на тех стенах и злобно глядела во тьму. Обернувшись к своему адъютанту — низкому капитану с пятнистым лицом и длинными усами, — Маартен кивнул.

— Труби к оружию. Готовьте стены.

— Готовь стены! — взревел человечек. — ГОТО-О-ОВЬСЬ!

Клич повторился вниз по укреплениям, тысячи клинков обнажены, тысячи стрел наложены. Мы слышали теперь движение, нараставшее из шёпота там, в чернильно-чёрной ночи, — гром надвигающихся ног. Но всё же, даже глазами Мёртвых, мы не могли разглядеть ничего. Герцог взревел, требуя света — ради бога, света! — и тысяча стрел с пеньковой обмоткой была выпущена, подожжённых о мерцающие жаровни и выгнувшихся дугой в черноту, точно умирающие солнца. И, пока они падали, вниз, вниз в пропасть пред стенами Августина, наконец мы увидели, что шло на нас, маркиз.

— Щеночки? — спросил Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец фыркнул, бросив летописцу приязненную улыбку.

— Вампиры, — невозмутимо ответила Селин. — Десятки тысяч. Я сражалась в Битве при Мэргенне, где Восс и Дивок обрушивались на нас, точно волны кровавого багрянца. У Ластбриджа, где Диор обратила их прилив вспять. Но я никогда прежде не видела Несметный Легион целиком, Жан-Франсуа. Не выстроенным в полную силу, каким он был в ту ночь.

Селин покачала головой и вздохнула.

— Такое число. Облачённые в наряды, и лохмотья, и рваную броню, пронзённые гнилью или почти целые, бледные,