Свидетель - Коллектив авторов

* * *

Москва, Кремль, февраль 1918 г.

– Казимир Северинович…

Он вздохнул – широко, полной грудью. Серый цвет вдруг лопнул, расползся, как старое, ветхое одеяло, и из-под него выглянули сизый, серебристый, пепельный, стальной, перламутровый, цвета дымящихся углей, серебряной лисы, грозовой тучи, мокрого камня и даже маренго – цвет сукна шинели Бонапарта, печальный и торжественный цвет…

Что-то осталось там, в подвале. Что-то, что сейчас глодали мохнатые жесткошерстные гусеницы и обо что терлись огромные неповоротливые жуки. Что не должно было появляться в этом мире – но что появилось, что он принес сюда. И что теперь нужно спрятать.

– Казимир Северинович, вам плохо?

И он ответил:

– Мне прекрасно.

* * *

Инна куда-то исчезла. Я так и не понял – а точнее, даже не вдумался: куда и почему. И даже вопросом «Как?» не задавался. Она исчезла, кажется, пару дней назад, возможно, даже с вечера – во всяком случае, грязные тарелки так и остались киснуть в раковине под прохудившимся сопливым краном.

Странно, что она не захватила с собой никаких вещей – даже телефон, с которым она не расставалась и в туалете, лежал на тумбочке. Идеальным черным прямоугольником с чуть скругленными краями – совершенно супрематическое создание, создание рук человеческих, ибо нигде в природе нет таких прямоугольников и таких чуть скругленных краев, да и черного цвета, такого глянцевого и зеркального, тоже нет.

Я сидел на кровати и любовался этим творением, представляя его помещенным на холст – белый, белесый, беленый, с желтоватыми прожилками.

И что-то шуршало, скрипело, хрипело и скрежетало, словно гигантские жуки, ломая себе надкрылья, прорывались через тонкую бумажную ширму сюда, ко мне.

И мир уплощался, превращаясь в беленый, с желтоватыми прожилками холст, и солнце – огромный раскаленный идеальный шар – катилось куда-то по диагонали – тоже идеальной диагонали – и столбы, телеграфные или телефонные, не знаю – казались то ли прямыми, великолепными прямыми линиями, то ли детьми, связанными единой длинной пуповиной.

И я становился плоским, и все было плоским, и супрематический балет начинал свой великий dance macabre – потому что все, что со мной было, и все, что со мной стало или могло бы стать, было заключено в охре и камеди, кобальте и угле, и, сняв оберточную бумагу, я запустил процесс, а может быть, я начал его еще раньше, когда перешагнул порог этого музея, или когда выбрал тему для диссертации, или когда вообще появился на свет и начал жить в этом доме – доме, где перевернутую шестерку путают с девяткой, где дети лепят чернильницы из хлеба и где детеныши столбов пляшут под окнами, связанные единой пуповиной.

И гас мир вокруг меня – гас в шуршании и скрежетании, скрипении и хрипе – а еще жевании. Жевании, чавканье, щелканье жвалами, потому что новому миру очень мало места, и ему надо, надо, надо прогрызть его себе.

И когда я в последний раз взглянул на картину – «Я так и не знаю, какое название ей дал Малевич», – отчего-то мелькнуло у меня в голове – когда я взглянул на нее, то охра и камедь, кобальт и уголь ринулись на меня, и поглотили, и перемешали, и выплеснули меня на палитру каким-то новым, невиданным цветом.

И я услышал:

– Мне прекрасно.

Надежда Гамильнот, Илья Пивоваров

Красное лето

«Альбом "Кино" девяносто седьмого года – настоящий шедевр», – вертелось в голове Михаила Калинина.

Проблема была в том, что Цой погиб летом девяностого. На его последний концерт шестнадцатилетний Миша не попал. Родители в Москву не пустили: «Тебя в толпе задавят или в отдел заберут, а нам тут переживай. Приедут в Ленинград – сходишь, не в последний раз выступают». Оказалось, в последний. Красный «Икарус» оборвал жизнь музыканта, а вместе с ней – Мишину мечту.

Про альбом девяносто седьмого года рассказал Даня Туманов, коллега. Поначалу Калинин предположил, что речь идет об очередном «сборнике неизданных песен», которых после смерти Цоя развелось немало. Но Туманов утверждал, что все взаправду. «Цой записал его после Первой чеченской. Умер, говоришь? Да Цой живее всех живых. Только не в этом мире».

В кармане завибрировал мобильник.

– Слушаю.

– Ми-и-иш, привет. Я Игорька на выходные привезу? Мы с коллегами на корпоратив едем.

– Опять? А две недели назад куда каталась?

– Куда-куда, на Кудыкину гору. Лето скоро кончится, не с бутылкой же дома сидеть. Игорек по тебе соскучился.

– Во сколько привезешь? – Шпильку Калинин пропустил мимо ушей.

– После работы. Чмоки-поки.

Голос бывшей жены вернул в реальность, где были развод, редкие свидания с сыном и одиночество. Где существовали только семь альбомов группы «Кино», и ни одним больше.

Калинин прибавил шагу, миновал железнодорожные пути и оказался на Удельном рынке. Под ногами хрустел песок. Несмотря на жару, в деревянных палатках и на земле вовсю шла торговля. Горы поношенных джинсов на длинных прилавках, персидские ковры, футболки с группами его молодости. Мимо прошуршали платьями женщины в хиджабах. Двое парней примеряли ковбойские шляпы под дружный хохот подружек. Чайные сервизы, елочные игрушки, печатные машинки…

Продавец, будто вышедший из сказок «Тысяча и одной ночи», зазывал покупателей в музыкальную лавку. Взгляд скользнул по логотипу Joy Division на его черной футболке. «После двухтысячных Кертис скатился, – услышал Калинин, как сейчас, слова друга. – Ушел в Голливуд, но куда там, ничего не достиг. Правда, до этого записал еще один крутой альбом». Это прозвучало бы пьяным бредом, если б не та песня.

Туманов ценил Йэна Кертиса, а «Кино» называл не иначе как подражанием Joy Division. Без конца крутил два альбома группы. Вчера вечером, во время очередной попойки, друг разоткровенничался и достал из глубин серванта пластинку, которую держал, словно сокровище. Калинин пьяно хихикнул, мол, ты бы еще восковой валик достал. «Фигалик», – ответил Туманов и запустил проигрыватель. Динамик характерно затрещал, а Калинин, порывавшийся отпустить новую шуточку, проглотил язык. Неповторимый баритон Кертиса разливался по комнате. Со дня смерти звезды появилось немало подражателей, но каким-то шестым чувством Калинин понимал, что пластинка подлинная. Этот голос, эту атмосферу утонченной безысходности он бы не спутал ни с чем. «Как?» – только и мог вымолвить он. «Многого рассказать не могу, – Туманов снял пластинку с проигрывателя, – но есть один продавец, дядей Гришей звать…»

Нужный магазин Калинин