Тихое - Евгений Огнев

окружающее трудно было назвать лабиринтом, где конкретно находится лестница, Пашка сообразить не мог. Он вернулся на место, откуда начал отступать, заглянул за угол и наконец увидел ступеньки в полу, уходящие вниз. И уже собирался пойти туда, когда заметил, что в дальнем углу, где стоял жуткий незнакомец, никого нет.

Не то чтобы Пашке было важно, где тот находится и что с ним, но, когда он стоял там, в двадцати метрах, ситуация казалась под контролем. Теперь же где-то в темноте, может быть очень даже близко, был этот полоумный, и фотограф понятия не имел, где он конкретно и что у него на уме. Поэтому чисто инстинктивно Пашка включил вспышку фотоаппарата и использовал ее как фонарь. Она здорово сажала батарею, а еще давала свет всего на секунду, не больше, но вспышка была мощной и освещала все помещение, так что можно было осмотреться.

Первое, что удалось разглядеть, были кучи оставленных на полу фекалий. Просто чудо, что он еще не наступил ни на одну. При следующей вспышке фотограф глянул в угол, что сразу же посчитал большой ошибкой. Там лежала кровоточащая тушка с облезлым хвостом, и Пашка был бы счастлив сказать, что это не крыса, но вот только это была именно она. Этот стремный гад жрал гребаную крысу!

– Етить твою! – не сдержался Пашка, повернулся и едва не побежал к лестнице, но тут из-за угла в очередном мгновении света возникла жуткая рожа. Фотограф заорал: если он и ожидал чего-то от незнакомца, то точно не такого внешнего вида, и эти разрушенные ожидания уже сами по себе пугали.

У мужика от крысиной крови лоснилась борода. Кожа на лице разрывалась от струпьев и расчесанных язв, но больше всего Пашку напугали глаза. Неестественно желтые, они смотрели не с яростью даже, а с голодом.

И когда желтоглазый вдруг со стоном открыл рот, полный гнилых зубов, и потянулся к фотографу, тот не выдержал и инстинктивно бросился назад. Почти сразу он врезался плечом в стену, отчего вспышка отсоединилась от фотоаппарата и упала. Пашка даже и не думал поднимать ее.

Желтоглазый урод стонал и преследовал его! Цепко ухватился за кофту, и Пашка как мог отбивался от него. Дальше бежать пришлось в темноте, не зная, что под ногами, и, будь фотограф не так напуган, он бы, возможно, принял лучшее для себя решение – развернуться и как следует приложить преследователя в челюсть. Но на Пашку навалился такой животный ужас, что он мог только бежать, неважно куда, лишь бы подальше… Бежать…

Желудок подскочил к горлу, когда пол резко ушел из-под ног, и Пашка очутился в свободном падении. А всего через секунду ноги пронзила боль: он не был готов к прыжку с двухметровой высоты и не сгруппировался. Он закричал, почувствовав боль еще и в правой руке, принявшей на себя часть удара при падении. Но противнее всего оказалось то, что он упал в воду, голова на мгновение погрузилась в нее, и он рефлекторно сделал глоток. Во рту тут же начало жечь, а живот скрутило, ему хотелось вернуть отвратительную жидкость обратно, откуда ее Пашка и взял.

– Сука! – не столько крикнул, сколько простонал Пашка, борясь со рвотой и болью в ушибленных конечностях.

Наверху послышался торжествующий вой и торопливые шаги. Желтоглазая сволочь в дырку не угодила. Но сейчас этот урод, очевидно, бежал к лестнице, и фотограф понял, что преследователь не собирается от него отставать.

Пашка попробовал встать и с облегчением обнаружил, что может это сделать. Похоже, каким-то чудом он ничего себе не сломал. Все еще плохо соображая, он выбрал единственное понятное для себя направление – прямо.

Обратный путь сквозь окружающую котлован постройку оказался даже хуже пути к ней. Как назло, луну закрыли тучи, и стало совсем темно. И на этот раз Пашка не только множество раз запинался о торчащие блоки и частично залитый фундамент, но еще и слышал, как его преследует стонущий гнилозубый пожиратель крыс. Пашка бежал, запинался, падал, вскакивал, и, судя по звукам и всплескам воды, преследователю этот путь тоже давался нелегко.

Через какое-то время Пашка перестал слышать желтоглазого. Он позволил себе оглянуться. Ублюдок стоял вдали, провожая взглядом своего недавнего гостя. Затем он, запрокинув голову к небу, протяжно завыл, словно плача из-за сбежавшей добычи. Наконец развернулся и медленно побрел обратно к недострою.

Пашка осмотрелся, и выходило, что при любом раскладе он далеко от дороги, на которой лежит его брошенная сумка. Честно говоря, он вообще понятия не имел, где теперь находился. Темнота была кромешной. Пашка достал из кармана телефон, надеясь позвонить Сане, но смартфон, много раз утопленный в воде из-за падений, не включался.

– Гребаный день! Гребаный вечер! Гребаная ночь! – прошипел Пашка.

Он не знал, куда идти, понимая лишь то, что к стройке возвращаться нельзя. И потому просто пошел от нее подальше – снова в темноту. Злая память вновь и вновь оживляла в голове картинку спутавшейся бороды, покрытой крысиной кровью. Он помнил, как его хватали грязные пальцы с отросшими кривыми ногтями и мерзкими буграми суставов, деформированных артритом. Но хуже всего были отвратительные желтые глаза.

* * *

Ирина сразу поняла, что женщины у него не было очень давно. Слишком порывисто он себя вел, но при этом боязливо. Так картошку в мундире из золы достают: и хочется сделать это быстрее, и страшно обжечься.

И все-таки он был очень неплох, в меру груб и жаден, но не слишком. Когда он начал ласкать ее языком там, она с наслаждением застонала – не только от сиюминутного удовольствия, но и от осознания того, что Саша – вовсе не эгоистичный любовник, думающий лишь о своих ощущениях. Но позволить себе наслаждаться слишком долго она не могла. У нее была конкретная цель на эту ночь: сделать так, чтобы Саня думал только о ней, мечтал о ней, жаждал ее снова и снова. И поэтому, освободившись от его ласк, Ирина взяла инициативу на себя. Она вела себя так, будто Саня – мечта всей ее жизни, будто доставить ему удовольствие – единственная цель, ради которой она появилась на свет, и, чувствуя собственное возбуждение, Ирина с радостью подумала, что играет лишь отчасти. Ей и правда было хорошо с ним… Это было бы здорово – не просто уехать из Тихого, но с тем, с кем ей действительно хотелось быть рядом.

Ирина оказалась сверху, и Саня попытался ее остановить. Он что-то там бормотал о презервативах, что сейчас их достанет, только вспомнит, где они… И