Тихое - Евгений Огнев

тут его слова перешли в протяжный стон. Ирина остановилась на мгновение, давая ему и себе прочувствовать все, а затем стала двигать бедрами. Сначала медленно, растягивая удовольствие, привыкая к нему, а затем все настойчивее. Схватила Санину руку и приставила к своей шее. К счастью, он понял намек и слегка придушил ее, чем вызвал у нее еще более громкий стон наслаждения. Сама Ирина провела ногтями по груди Саши – не слишком глубоко, чтобы боль не отвлекла от удовольствия, но достаточно, чтобы эти необычные ощущения заставили его сходить с ума.

Ирина была близка к оргазму, когда услышала грубый удар в стекло. Они замерли. Саня смотрел на нее непонимающе – то ли не услышал ничего, то ли не придал этому значения, но Ирина… Ирина почувствовала, как ее душит паника.

Удар!

Ирина вскочила и прижалась к стене, суетливо поправляя задранное платье. Он пошел к окну, на ходу пытаясь подтянуть и застегнуть брюки.

– Стой, нет! – крикнула Ирина, когда до нее дошло, что он собирается сделать.

Но поздно. Саня отодвинул занавеску. На стекле отчетливо виднелись отпечатки ладони.

– Что за… – Саня приблизился, чтобы рассмотреть следы внимательнее, когда новый удар сотряс стекло, обещая его выбить; на гладкой поверхности выступил новый бледный след.

– Это же… – У Сани бегали глаза, словно он пусть и совсем чуть-чуть, но понимал увиденное. Может, и правда понимал, может быть, видел в детстве что-то – все-таки его мать была к этому причастна.

Но вот Ирина-то прекрасно знала, что именно она видит. И оттого была в ужасе.

– Мне надо к маме! Это из-за меня они…

Несколько драгоценных секунд она потратила на то, чтобы найти свои трусики, прежде чем понять, какой, в сущности, глупостью она сейчас занимается. Если это… эти доберутся до нее, наличие нижнего белья ей никак не поможет. Ирина наплевала и на трусики, и на сумку, и даже на обувь, просто бросилась к выходу.

Она слышала, как Саня отчаянно кричит ей вслед. Он пытался нагнать ее, просил все объяснить, но Ирину подгоняли звуки ударов в окна. Каждое, мимо которого она пробегала, сотрясалось, и каждый раз все сильнее.

Ирина выскочила на улицу и бросилась с освещенной центральной улицы в темноту – туда, к дому матери. Не обращая внимания на боль в ногах, когда наступала на острые камни. Она слышала, точно слышала, как трещат оконные рамы домов, мимо которых бежала. Как стекла издают высокий жуткий скрип, будто по ним проводят когтями. И как они били в стекла, снова и снова, оставляя на них свои отпечатки.

Мерзостни – так называла их мать. Твари из Преисподней.

Глава пятая

Это не пойдет в статью. Просто пытаюсь… пытаюсь понять, что произошло. Собрать в целое ощущения и… воспоминания.

Ладони на стекле. Точно такие же, как в той комнате, открытой Пашкой. В ту ночь, когда он вскрыл замок и зашел в номер, отмеченный кривой спиралью, что-то ударило в стекло, оставив отпечаток. Отпечаток, который невозможно стереть тряпкой и самым сильным моющим средством. Потому что оставлен он не со стороны улицы и не со стороны комнаты. Он застыл внутри самого стекла и пропадал лишь сам, медленно растворяясь со временем.

Его оставило что-то «как бы» существующее здесь, и между тем существующее «безусловно», поскольку иначе оно не могло бы оставлять следов.

Я понятия не имею, что это, и вместе с этим… я что-то об этом знаю. Что-то в моей памяти отчаянно кричит, словно заноза в пальце, засевшая слишком глубоко: ее не подцепить, не вытащить, а она зудит, требуя сделать это быстрее.

Я видел это? Я уже это видел. Когда-то давно, в детстве… Отпечатки жутких ладоней на стекле, с кривыми тонкими пальцами и неестественными наростами. Я их видел, но не помню, когда именно и где.

Наступает утро, а я не могу уснуть. После того как Ирина сбежала, стекла в моем номере и в коридоре гостиницы перестали трястись и стонать так, будто что-то пытается их выдавить. Но следы остались… Медленно, очень медленно они становятся все прозрачнее, теряя контуры.

Но хуже всего… Хуже всего то, что некоторые из этих отпечатков выпуклые. Не просто визуальный след – можно провести пальцами по стеклу и почувствовать объем – жуткая лапа уже начинала вырываться из стекла, выдавливая его. Некоторые стекла деформированы настолько, что кажется – еще чуть-чуть, буквально полмгновения, отвратительный хозяин лапы вывалился бы из стекла, сбросил бы его, как змея старую кожу.

Я вижу первые лучи рассвета. Но они не несут ни облегчения, ни спокойствия.

Я должен… обязан вспомнить.

* * *

Когда Саня проснулся, ноутбук все так же лежал на коленях, но успел разрядиться. Значит, Саня проспал минимум часа два. Журналист встал, боязливо поглядывая на окна: отпечатки были едва заметны, но еще видны.

– Паш? – Саня хотел бы сказать, что в его голосе не было страха, но вот только это было не так. Его едва не трясло, и дело было не в утреннем холоде, который измывается над человеком, уснувшим в одежде, а в жутких следах на стеклах и в кошмарных объяснениях появления этих следов, которые его мозг выдавал одно за другим.

Тревога усилилась и скрутила желудок, когда он понял, что фотографа в номере все еще нет. Саня достал телефон и набрал Пашкин номер. Как и ночью, женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети.

– Блин, ну куда ты делся?

Саня потратил еще пару минут, пытаясь найти Пашу в других номерах гостиницы. Он исследовал все, кроме того, что помечен ломаной спиралью. Ну ладно, если уж предположил, что Пашка ночью случайно забрел не в свой номер, и раз уж искал его во всех остальных, будет глупо пропустить этот. Или глупо будет заглянуть в него?

Ночью Саня пытался догнать Ирину. Выбежал за ней, но она свернула на неосвещенную улицу. А там, несколько раз запнувшись и распластавшись в грязи, он окончательно потерял девушку из виду. В темноте крикнул ее пару раз, пока мужской очень злой голос не потребовал от него заткнуться – ночь на дворе. Пришлось вернуться в гостиницу, надеясь, что с Ириной все в порядке.

Теперь Саня стоял напротив двери, где сквозь краску проступал странный, виденный им еще в детстве символ, и вдруг вспомнил… Отчетливо вспомнил, когда он увидел его впервые.

– Это фто? – Саня тогда шепелявил. Не потому, что был настолько мал, просто за день до этого ему вырвали зуб, и он