Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Господин, что не так? — прошептал Дарио.

— Он солгал.

Летописец покачал головой, рыча.

— Разве ты не видишь? Де Леон солгал мне!

— Быть может, шевалье ошибся…

— Ошибся? — взревел Жан-Франсуа, обернувшись к парню. — Ошибся в том, что его единственная дочь — родня, а не труп? Ты с ума сошёл, парень?

Тот бледный мотылёк взмыл, кружа теперь вокруг головы испуганного парня.

Жан-Франсуа провёл рукой по волосам, страх бурлил в его животе.

Он это проглотил.

Видит Бог, он проглотил это целиком.

И, хуже того, он повторил это своей Императрице.

— Я ему поверил, — прошипел он. — Я его пожалел. Дрожь, слёзы, Боже Всемогущий…

Он остановился тогда, прошептав:

— Если он солгал о собственной дочери… о чём ещё он солгал?

— Он много пил. Быть может…

В ярости теперь, летописец метнулся через комнату, впечатав Дарио в стену.

— Он обманул нас, дурень ты этакий! Ты слышал Кестрел. Пейшенс де Леон умерла четыре года назад! Вечный Король оторвал ей, мать его, голову прямо у него на глазах; сколько океанов вина пришлось бы выпить её отцу, чтобы это забыть?

Дарио стиснул зубы, не ответив. Вновь тот бледный мотылёк бился о щёку парня, почти настойчиво теперь. И с рыком летописец схватил и раздавил его в ладони.

— Нет, н…

Дарио вздрогнул, прикусив язык, лишь бы не вскрикнуть. Жан-Франсуа дал останкам упасть, смахнув пыль изломанных крыльев с ладони, глаза его сузились.

— Это всего лишь мотылёк, парень.

— …Он был красивый.

Раб слабо улыбнулся, погладив щёку вампира.

— Я люблю красивое.

Дарио склонился ближе, губы скользнули по губам Жан-Франсуа, но летописец отстранился.

Мысли бурлили.

Ум нёсся вскачь.

Мотылёк.

Белый мотылёк.

Бьющийся о химический шар в камере де Леона.

Той же породы, что кружил вокруг шара в темнице Лиат.

Той же породы?

Жан-Франсуа моргнул.

Или тот же мотылёк?

Нет, нет, де Леон раздавил белого мотылька в своей камере, в ночь, когда мы впервые говорили.

Но… могло ли то быть напоказ?

Он представил то существо теперь, что без устали билось хрупкими крыльями о стекло, пока он, и угодник, и Лиат говорили. Чертило те бесплодные круги снова и снова…

Но были ли они бесплодны?

Или… чертило ли оно послания по одной мучительной букве за раз, в точности как делала Лиат в темницах Дун-Мэргенна на коже…

— Лашанс.

Белый мотылёк.

Белый волк.

— Лашанс, — прошипел он снова.

Он взглянул на Дарио, парень тяжело сглотнул.

— Господин?

— Где, ты сказал, Николетта тебя нашла?

— На дороге в Зюдхейм, господин. После того, как она покинула Тальгост.

Жан-Франсуа шагнул вперёд, толкнув раба обратно к стене. Глаза парня были камнем, лицо его — маской; но так близко Дарио не мог вполне скрыть гром своего пульса, запах своего пота, поднимавшийся мягко с той гладкой, тёплой кожи.

Губы Жан-Франсуа отползли от клыков.

— Ты тоже лжёшь.

Парень сорвался, внезапно, свирепо, пнув вампира в грудь и отбросив его обратно на стол. Террариум разлетелся, стекло и мыши полетели, когда раб выхватил знакомый сребростальной кинжал из сапога.

И с рыком «Дарио» бросился на грудь летописца.

Жан-Франсуа не был воином, не был ветераном битв, тяжко выигранных. И, хоть Дарио и казался мягчайшим, сладчайшим парнем, вампир увидел в нём теперь ярость безграничную. Он вскрикнул, когда сребростальной кинжал вонзился ему в грудь, всего в нескольких дюймах от сердца. И с рыком он отбил парня прочь.

— Стой, — выплюнул он. — Твой господин прика…

Дарио был на ногах в мгновение ока, клинок вскинут в кулаке. Жан-Франсуа не мог понять — парень пил его кровь каждую ночь неделями, он должен был быть порабощён десятикратно. И всё же он метнулся через опочивальню с убийством в глазах…

Двое встретились, нож вонзился Жан-Франсуа в плечо. Рухнув на пол, летописец замолотил руками, в отчаянии, задыхаясь, пока его когти рассекли прекрасное лицо Дарио от подбородка до лба. Кровь брызнула, парень выругался, провернув нож в плоти Жан-Франсуа.

— Прекрати это!

Бранясь, шипя, летописец бился, наконец схватив запястья парня и придавив их к камню.

— Прекрати! Стой, я приказываю тебе!

Дарио рассмеялся, сплюнул полный рот крови в лицо Жан-Франсуа.

— Пошёл ты. Господин.

Жан-Франсуа нахмурился, пока парень бился, осознание медленно укоренялось.

Всякий, кто отведал её крови, был невосприимчив к порабощению.

И летописец понял тогда. Кому этот парень на самом деле служил.

— Кто ты? — потребовал он.

— Ничей пёс, пиявка.

Жан-Франсуа моргнул, холодный страх в животе.

— Хоакин Маренн…

Он стиснул челюсть, гобелен расплетался, кровавый пот выступил на его коже, когда он схватил парня за горло.

— Что это? — потребовал он. — Что здесь происходит?

— Кровью Пятерых было сие сотворено. Кровью Пятерых будет и расторгнуто.

— …Что?

Парень усмехнулся, шипя сквозь окровавленные зубы.

— Тебе стоило выучить Руссо, пиявка.

VII

КАЗНЬ

Помнишь мой урок шахмат из Кэрнхема? Гамбит Руссо?

Разумеется. Выманить врага из позиции, притворившись слабым. Затем — удар.

Ты едва меня не убил.

Но не убил. Я тебя пощадил. И пока ты соображаешь почему…

Может, моя мудрость не вовсе на тебя растрачена, вампир.

Чаша разбита. Грааль утрачен.

Каждый вздох, что крадёт Селин, сделан лишь чтобы солгать.

Величайшая любовь Габриэля никогда не была ни выпивкой, ни распутством. Это ложь.

Лестью добьёшься чего угодно.

Ты когда-нибудь гадаешь, чем это кончится, Честейн?

Нелегко, верно, было заманить тех мух в её паутину.

Гадаешь, какую наживку использовала Императрица.

Кто, мать твою, сказал тебе, что я герой?

Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу.

И пока ты соображаешь почему…

Кровью Пятерых было сие сотворено.

Кровью Пятерых будет и расторгнуто.

Ты ведь знаешь, что всё это пустая трата времени, не так ли?

Умный лев.

Кровь Пятерых.

Пока ты соображаешь почему…

Остра.

Как.

Три.

Клинка.

ЖАН-ФРАНСУА БЕЖАЛ, обезумевший, кровь капала с его рук. Память его звенела показаниями Габриэля, рассказом Селин, всякое слово, и жест, и мгновение, что они разделили за эти последние несколько ночей, было брошено в новый и жуткий свет. Картина складывалась теперь в его голове — страшный портрет, почти слишком ужасный, чтобы его рассматривать.

Боже мой…

О, сладчайший милосердный Боже на небесах…

Он слышал рёв толпы, приближаясь, мчась так быстро, как мог. Рабы-мечники на страже едва заметили, как он идёт, лишь успев отворить огромные двустворчатые двери, когда