Античный Чароплет. Том 5 - Аллесий

не предъявит за эту выходку. А вот жители города наверняка пережили не самые лучшие дни своей жизни. Я сразу, еще в первый день, когда они прибыли, сказал людям Машды — Гуаба перестанет быть великим городом, если они со мной свяжутся. Свои обещания я сдержал. Если эн отрекся от своего титула — или помер, что тоже меня устроит — то больше со стороны города мне угрозы нет. Не думаю, что там найдется кто-то достаточно отмороженный, чтобы со мной теперь конфликтовать. Осталось завершить дела хозяйственные, зачаровать стены, вложить в пирамиду и алтарный камень хотя бы по несколько колб-накопителей… И можно отправляться Бхопалар. Или еще куда. Та-Кемет? Земли Эллады? Мне нужно сосредоточиться на двух важных задачах — Агаст и Ксарнраадж. Времени прохлаждаться вечность нет.

***

Утту’Хуменгаль был истинным сыном своего отца. Да, не старшим — тот от другой наложницы и, по мнению самого Хуменгаля, являлся тем еще идиотом. Но в целом Утту’Хуменгаль вообще практически всех людей причислял к этой категории, так что неудивительно. И вот в этом-то “не старшим” и была загвоздка. Наследует отцу обычно старший.

Юноше… Хотя какой он юноша? Молодой мужчина уже! Мужчине было просто досадно, что брат-идиот едва-едва справляется с делами. Конечно, он умел читать и писать на табличках, умел вести учет, умел водить корабли… Перечислять весь список умений старшего брата Утту’Хуменгаль даже мысленно не стал, иначе картина идиота получалась блеклая — выходило, что он аж братца нахваливает…

Но дело не в том. Эрру’Келю не хватало дерзости, напористости, готовности рисковать. Их отец, их дед, их дядя — они построили торговое дело семьи. Они обзавелись двумя кораблями, они начали возить удивительные сушеные фрукты, шерсть, рабов из дикого Куша… Они были готовы рисковать. А вот Эрру’Кель годился лишь на то, чтобы за всем этим присматривать. Ну да. Делал прибыль. Так попробуй её не сделай, когда уже есть и два корабля, и команды, и склад, и дом, и помощники! Да какие! Последнее плавание к берегам Эстриды — мелкого торгового поселения в землях Куша, состоящих из лесов и саванны — возглавлял он, Утту’Хуменгаль. И как возглавил! Он трижды перепродал весь товар на разных остановках, прошел вдоль побережья от Эстриды, рискуя потерять корабль и часть команды, но зато сумел разграбить засветло две деревни и набить трюм рабами! Три десятка человек — сплошь молодые юноши и девушки. И какой-то товар с их домов собрать тоже удалось: мелкие драгоценности из природного кварца и янтаря, металлические изделия…

Он двукратно окупил все вложения в этот рейс! А что в итоге? Отец лишь неодобрительно качал головой, отругав за риск. Братец вложил все в шерсть, пустив корабли вверх по великому Евфрату аж к берегам Та-Кемет. На кой утукку там этой шерсти столько? Какой срок будет у её продажи? Месяц? Сколько там проведет вообще корабль? А какая прибыль? Они хотя бы два сикля с десяти получат от этого? Зато без риска и надежно! Надежно… Это слово Утту’Хуменгаль ненавидел. Надежно — это для стариков. Молодые должны делать дело, должны рисковать! А что же старший брат? Он взял себе кушитку из пойманных Утту’Хуменгалем в наложницы! Тоже без риска и надежно! Никаких вложений, никаких трат. Так младший постарался. Труд — это ведь не трата, правда? А недополученные деньги с её продажи — это не вложения.

У их отца сыновей было девять, так что воспользоваться промахом третьего по старшинству было кому. Его, Утту’Хуменгаля, оставили заниматься их лавкой в городе, а на овечий корабль, как его мысленно окрестил мужчина, отправился пятый сын — Кулимталь. И водить караван теперь ему, Утту’Хуменгалю, в лучшем случае до Ларсы или Нины. По суше. Пока остальные бездарности их рода будут блистать на палубах кораблей и попивать пиво через соломинку.

Но не таков был нрав Утту’Хуменгаля: он готов был что-то делать, решать задачи, проблемы. И его нос буквально раздувался, ища тот самый незримый аромат — запах намечающихся возможностей. Гуаба — город большой, разжиревший. Тут тоже не любят рисковать. Глобально не любят. Но то и дело кто-то это все равно делает. И выигрывает, скидывая соперника с места под солнцем.

Дело было глухо, а уже на третью дюжину дней Утту’Хуменгаль даже впервые подумал, что торговать лепешками — это надолго…

Пока не услышал слушок о спорах и распрях между их добрым эном — жирным бараном Машдой — и новым чародеем, который вознамерился возвести себе дворец на травянистом уступе. Слух по городу прошел удивительно быстро. Утту’Хуменгаль попервой фыркнул даже, думая, что маги, может, и мудры, и кое-что могут, но с целым эном вряд ли кто сумеет пободаться… Да только следующая ночь переменила мнение и его, и многих иных горожан.

Все время, пока великий Шамаш не обращал внимания на простых смертных, сомкнув свое око, слышался издалека грохот, слышался бой, похожий на барабанный, слышался гул, а иногда странные звуки, словно чьи-то завывания. Гуаба ту ночь провела тревожно. Наутро же те, кто выходил за ворота или на стены, бежали к своим близким и знакомым — рассказать о чуде, случившимся, пока они лишь ненадолго сомкнули глаза.

— За одну ночь… Да брешешь ты, собака!

— Да сама посмотри! Все там! Стоит и никуда не девается!..

— Да как появился, так и пропадет. Я слышал, абгали и не на такое горазды, да только не навечно творят они свою волшбу…

— Колдуны треклятые… Вечно они дела черные творят, пока Шамаш всесветлый не смотрит. А отчего днем не строился? Как только их терпит Император!

— Да служат они ему — вот и терпит!..

— По сколько отдаешь-то?

— А… — Утту’Хуменгаль не сразу понял, что обращаются к нему.

— Хорошие лепешки говорю, свежие! По сколько за одну?

— По… три медных за штуку! — торговец быстро сориентировался.

— Экий ты жадный. Тоже боишься мага?

— Мага?

— Тиглат из Вавилона, который дворец-то отгрохал, — женщина, старая рабыня из купеческого дома, Утту’Хуменгалю хорошо известного, махнула рукой. — Злые вести про него несут со всех сторон. И что с духами нечистыми якшается, и что учителя он своего убил, и не только его, говорят. Многих мудрых волшебников он на тот свет отправил.

— В Кур?

— Хорошо бы в Кур… Не знаю я, куда павшие от его руки уходят.

— Так, старая, будешь товар-то брать?

—