Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

– Крюйт-камеру они либо затопили, либо опорожнили, прежде чем огонь подобрался к пороху, – произнес командор Хьюз и указал на грот-мачту: – Вот след от бомбы. Полагаю, «Чарджер» сильно подбил это судно, и оно просто не могло поспеть за остальными.

– Значит, это все же одна из тех пиратских джонок? – спросил я.

– Верно. Видите разбросанное по палубе оружие?

И действительно: посреди трупов тут и там валялись пики, мечи и гингальсы. Тела пиратов лежали искореженные, почерневшие и тлеющие, как и останки самого судна.

Головная боль отступила перед загадкой, которую предстояло решить. Если этот корабль отставал, то почему его бросили с экипажем вместо того, чтобы пересадить людей на уцелевшие суда?

Сержант Бэнкс носком ботинка оттолкнул расколотую опиумную трубку.

– Кретины. Накурились до беспамятства и не заметили, как их корабль сгорел.

Я подошел к одному трупу и присел, чтобы рассмотреть поближе. Явной причины смерти в глаза не бросалось: ни колотых или огнестрельных ран, ни переломов или оторванных конечностей. Человек как будто сам улегся в пламя и сгорел.

А потом он открыл глаза и захохотал.

Ужас пронзил мне сердце, я вскрикнул и, завалившись назад, пополз прочь от обгоревшего до черноты трупа, смеющегося мне в лицо. Он же должен быть мертв. Мертв! Даже если он чудом пережил такие ожоги, то невообразимая боль его бы добила.

Начали шевелиться и другие «трупы», вяло помахивая обугленными конечностями и по-гиеньи хохоча, словно устроили нам грандиозный розыгрыш. Морпехи, как и я, отпрянули подальше и, вскинув мушкеты в сторону оживших мертвецов, стали испуганно переглядываться.

– Чертова мерзость! – выругался сержант Бэнкс. – Парни, берегись!

Я поднялся на ноги и выставил перед собой шпагу – не столько для того, чтобы проткнуть смеющегося пирата, сколько для того, чтобы удержать его на расстоянии. Приступ паники прошел, и теперь, отгороженный от мертвеца несколькими футами острой стали, я смог разглядеть его получше.

Волос у него не осталось, кожа напоминала мозаику из черных и красных кусков, одежда почти полностью сгорела, а то, что уцелело, приплавилось к мясу, составив с ним единое целое. Но он и правда не был мертв.

Хуже всего – лицо. Один глаз заплыл бельмом; в другом, направленном на меня, плясал огонек безумия. Плоть местами прогорела насквозь, обнажив кости черепа.

– Они еще живы? Как такое возможно? – сказал командор Хьюз.

Пират продолжал смеяться, из-под растянутых обугленных губ показались желтые зубы. Изуродованной рукой он игриво, будто кошка, поглаживал кончик моей шпаги. Затем пират заговорил; сквозь трещины в губах проступила кровь, уцелевшие лоскутки кожи, удерживающие нижнюю челюсть, натянулись, и я увидел, как в прогалинах движутся красные нити мышц.

– Мы не живем, – произнес он по-английски. – Но мы и не мертвы. Нас просто нет.

– Доктор?.. – обратился ко мне Хьюз.

Ответов у меня не было. Слова мертвеца не укладывались в голове – как и то, что он вообще был жив, да еще и смеялся. Он должен не играться с моей шпагой, а вопить от боли.

– Безумие, – заключил Хьюз в итоге. – Они все сошли с ума.

– Почему он говорит по-английски? – спросил сержант Бэнкс.

– Потому что он англичанин, – ответил я, вглядываясь в уцелевший – небесно-голубой – глаз пирата. От испуга я поначалу этого не заметил, но теперь не мог отвести взгляда.

– Как это? – удивился Бэнкс. – Откуда?

– В здешних водах можно встретить не только китайцев, подавшихся в разбойники. – Я все же сумел взять себя в руки, и в голове у меня понемногу прояснялось. – К ним примыкают и американцы, и европейцы. Например, французы… и англичане.

Другие пираты тоже начали о чем-то гомонить, только уже на пекинском и кантонском. Судя по всему, в живых осталось человек шесть-семь. Они едва могли двигаться, поскольку из-за тяжести ожогов буквально прикипели к палубе.

– Доктор, почему они до сих пор не умерли? – снова спросил командор Хьюз.

– Причиной смерти обычно становятся не сами ожоги, а удушение от дыма, – сказал я. – Те, кто не задохнулся, умирают от болевого шока. Однако этим людям, похоже, нет дела до повреждений.

– Чего они там лопочут? – спросил Бэнкс, указывая на двух пиратов, которые тянули к нему обугленные культи. Голос у сержанта дрожал от напряжения; по тому, как он переминался с ноги на ногу, вцепившись в ружье, было ясно, что нервы у него на пределе.

То же можно было сказать и про остальных морпехов, с тревогой косившихся на пиратов и переглядывавшихся друг с другом, тяжело сглатывая. Все-таки одно дело – бой, и совсем иное – очутиться посреди ожившего кошмара.

– Они хотят, чтобы мы их куда-то отвезли, – сказал я.

– Твою мать! – заорал Бэнкс.

Один из пиратов вдруг вцепился ему в штанину. Сержант пинком отправил его обратно на палубу и почти рефлекторно разрядил винтовку ему в грудь.

Пират, лежавший рядом, засмеялся от вспышки и грохота и стал указывать на себя:

– Теперь меня, меня! – говорил он по-кантонски. – Очень весело! Меня!

Выстрел Бэнкса стал искрой, воспламенившей пороховую бочку. Нервы остальных морпехов не выдержали напряжения, и ружья в дрожащих руках одно за другим стали выплевывать пламя. Солдаты в упор палили по извивающимся, похожим на черные обгорелые деревья скелетам.

– Отставить стрельбу! – крикнул командор Хьюз, размахивая руками. – Отставить, я сказал!

Но если запал сработал, то взрыв уже не остановить. Морпехи выплескивали свой страх, разряжая ружья в умирающих пиратов. Когда грохот выстрелов стих, в живых остался только мой одноглазый визави – и то лишь потому, что я был вооружен шпагой.

– Да чтоб вас всех! – не сдержался Хьюз. – Нам нужны пленники, у которых можно выпытать, что здесь произошло и куда делись остальные!

Сержант Бэнкс окинул взглядом мертвецов, которые наконец-то застыли без движения. По его лицу трудно было понять, что он испытывает: стыд или облегчение.

– Один все-таки остался. – Сержант кивнул на голубоглазого англичанина. Тот продолжал смеяться, лежа у моих ног.

– Опустить ружья, – приказал командор Хьюз. – Этот человек не представляет угрозы. Как вас зовут, сударь?

Обожженный пират, казалось, не слышал вопроса и продолжал лениво поигрывать с кончиком моего клинка.

– Как ваше имя? – ровно и отчетливо произнес я в надежде, что это хотя бы ненадолго приведет пирата в чувство.

– Имя? – отозвался тот. – Да, у него было название. Его называли Райт. Уильям Райт.

Не может быть. Я прищурился, и вдруг меня настигло осознание: а ведь это и правда Уильям Райт, не далее как два года назад голыми руками забивший человека до смерти в Гонконге.

– Я его знаю, – произнес я.