Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

делам. Если бы не холопское серебро и косы девичьих волос на окнах, не купели со святой водой у каждой двери, Леон мог бы почти сойти за город из времён, прежде чем солнце нас покинуло. Но на каждом углу висела железная клетка, на которой было начертано преступление трупа внутри — еретик, ведьма, идолопоклонник, — а по улицам бродили патрули жандармов, лбы отмечены пеплом, механические арбалеты за спиной. В отличие от Редуотча, я не видел ни беженцев из растерзанных войной провинций, ни нищих. И мне почудился слабый запах золы в воздухе, пока Шарлотта вела нас по широкому бульвару к чуду в сердце города.

— Великий собор Леона.

— Le Dôme, — выдохнул Лаки, осенив себя колесом. — Сладчайшая Дева-Мать.

— Та ещё громадина, — согласился я.

«Б-б-б-богохульство, друг мой…»

Круглый монолит из мрамора и витражного стекла, окружённый семью шпилями, что касались неба. Его сводчатые входы вздымались на тридцать футов — рассветные двери на восток, закатные на запад. Они были из бронзы, позеленевшей за долгие годы, с тиснёным мотивом войн небесных: Небесное Воинство, бьющееся с легионами Падших. Но, хотя Le Dôme и был шедевром, его едва не затмевало чудо снаружи.

Я слыхал о нём в странствиях, но не думал, что увижу собственными глазами. Le Chemin des Anges23, называли его, — Путь Ангелов, — дань скульптора Альфонса де Меранже, изваянная почти век назад. Двадцать семь фигур, исполинских ростом, стояли на широком каменном бульваре, опоясывавшем собор, оберегая его от всякого вреда.

Они были ошеломительно прекрасны, огромные крылья сложены за спинами, гербы в руках: Элоиза с мечом и щитом, Кьяра с повязкой на глазах и весами, Эванджелин с венком из цветов. Мрачный Мане с косами, Рафаэль с книгой и, разумеется, Гавриил, покровитель этого города, его пламенеющий меч вознесён к небесам. После всего, что я повидал, в сердце моём не осталось любви ни ко Всевышнему, ни к его легионам. Но всё же дыхание моё перехватило при виде их.

Я поднял взгляд на тёзку, и меня вдруг поразила мысль, что лицо его кажется… знакомым. Я не мог понять, когда и где, но, глядя вверх на ту прекрасную статую, был охвачен уверенностью, что видел его прежде. Глаза Шарлотты тоже были устремлены на Гавриила, пальцы прижаты к пламенеющему мечу, приколотому над сердцем, и я вспомнил рассказ Матьё о том, как она заслужила своё имя. Я не питал иллюзий, будто ангел и впрямь явился ей в этом соборе, понуждая выжечь скверну из сердца города. Но Бог свидетель, не мне было косо смотреть на других за те шутки, что разум играет со скорбящими.

«Гаврэль».

Я опустил взгляд, когда заговорил мой клинок, серебряные глаза прикованы к ангелу наверху.

«Совсем н-н-не похож на него».

— Идём. — Шарлотта поклонилась статуе на прощание. — Горн в эту сторону.

Мы шли по длинным улицам, сквозь поцелуй соли и вонь рыбы, в квартал ремесленников. Люди бросали на нас любопытные взгляды — матери, торговки и купцы смотрели на меня и Лаки с благоговением. Но ни один из них не встретил взгляда кузины при её приближении, и многие шипели, когда она проходила мимо, плюя через плечо или осеняя себя колесом. Шарлотта не обращала на них внимания, подбородок высоко поднят, и вела нас к могучему каменному зданию на краю большой площади. Статуя Элоизы с мечом и щитом стояла на страже снаружи, песнь наковальни и древесный дым целовали воздух, тотчас напомнив мне горн моего отчима в Лорсоне; как мы с сестрой играли в солдат, пока солнце опускалось за горизонт, сражаясь спина к спине против незримых легионов.

Всегда в меньшинстве, говорили мы. Никогда не слабее. Всегда Львы.

Воспоминание о кошмаре поднялось тогда непрошеным — те ухмыляющиеся зубы, тот красный змей, выскальзывающий меж ними. Селин снилась мне почти каждую ночь с тех пор, как я выпил её кровь в Кэрнхеме, но тот змей был чем-то новым…

— Габ!

Крик выдернул меня из забытья обратно в тусклый свет дня. Батист шагал из здания, тёмные глаза светились радостью. Пригожий малый примерно Батистовых лет шёл рядом, бритая голова и ярко-синий взгляд, а кожа на руках и мускулистых предплечьях несла характерные ожоговые шрамы собрата-чернопалого.

— Светлого рассвета, брат. — Я кивнул большому человеку. — Какие вести?

— Габ, это поразительно, — сказал Батист, чуть не пьяный от восторга, махнув на литейню за спиной. — Они используют что-то вроде конвекции, чтобы улавливать жар, концентрировать его на самом себе. Но горн устроен так, что меньше тепла теряется в воздух, меньше топлива уходит на разжиг, Боже Всемогущий, это невероятно.

Человек рядом с Батистом усмехнулся, смахнув пот со лба. Кожа его была насыщенно-оливковой, улыбка ярка на фоне угля, размазанного по лицу.

— Merci, месье Са-Исмаэль. Высокая похвала от чернопалого из Сан-Мишона.

— Габ, Лаки, это месье Кортес, — сказал Батист. — Мастер-кузнец Леона.

— Фернандо, прошу. Мы тут не больно-то церемонимся.

— А зря, чёрт возьми. — Батист покачал головой. — Механические луки городского войска, пламенеющий клинок мадемуазель Шарлотты, пушки в бухте — всё твоей выделки. — Он глянул на меня, глаза горели. — Я видел работу мастеров прежде, брат. И не бросаюсь этим словом. Но этот человек — гений.

— Высокая похвала и впрямь, — кивнул я. — Рад встрече, месье.

Я пожал руку Кортеса, хватка крепкая и честная, Лаки сделал то же. Мастер-кузнец Леона посмотрел теперь на кузину, и взгляд его задержался на пепле на её лбу.

— La Lionne Cendrée.

— Месье Кортес, — ответила она, не встречая его глаз. — Светлого рассвета.

Он указал на её клинок.

— Светоносица хорошо служит на твоих охотах?

— Служит исправно. Хотя камера её суха. Дозволишь ли мне посетить склады, чтобы её пополнить?

— Разумеется, мадемуазель. Я велю одному из моих ребят…

— Я знаю дорогу, месье Кортес. — Шарлотта кивнула нам, коротко и холодно. — Au revoir, брат а Краег. Шевалье. Оставляю вас в умелых руках.

Кузина развернулась на каблуке и зашагала в литейню. Я видел, как подмастерья шарахаются в стороны при её приближении, ещё больше бормотаний-проклятий, пока она проходила мимо, а Шарлотта не обращала на это внимания. Лаклан смотрел ей вслед, и голос его стал тоскливым.

— Они её презирают. Хоть она их всех спасла.

— Но какой ценой, добрый брат?

Лаки глянул на мастера-кузнеца, когда