Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Мне сказали, у вас есть для меня пациентка, шевалье?

— Oui. — Я поднял меч, обращаясь к деве на рукояти. — Пью, это месье Кортес. Они с Батистом тебе помогут. Придержи язык, пока в его опеке, oui?

«Жила-была д-дева в Ардунне,»

«С языком небывало искусным».

«С ангельской негой»

«Присядет на л-лик,»

«И всё ж изловчится защекотать твой—»

— Ну-ну, веди себя прилично, oui?

— Семеро Мучеников… — прошептал Фернандо. — Пьющая Пепел. Я слыхал о ней дюжину легенд, но и не думал увидеть её собственными глазами…

— Будь предупреждён, она в последнее время не в себе. Но коли ты сможешь её починить, месье, Чёрный Лев Лорсона будет вечно у тебя в долгу.

Кузнец принял Пьющую Пепел со всем благоговением, что подобает святой реликвии, и глаза его блестели, скользя по клинку. Но взгляд его омрачился, дойдя до острия, — волосяная трещина, которую теперь даже я мог видеть, тянулась всё ближе к рукояти.

— Что скажешь, месье Кортес? — спросил я, и в груди заныло. — Сможешь ли её выправить?

— Могу попробовать, но… — Глаза чернопалого наполнились изумлением, когда он посмотрел на клинок в руках. — Она… сладчайшая Дева-Мать, она говорит со мной, шевалье.

— Это лучше, чем вопли. Но не обращай внимания на оскорбления, которыми она может одарить твою матушку. — Я криво улыбнулся, глянул на Батиста. — Могу я доверить тебе позаботиться о ней, брат?

— Разумеется. — Большой человек тоскливо посмотрел на здание позади, мастер-кузнец рядом. — И с удовольствием. Я никогда не работал в литейне, подобной этой. Хотя мой наставник был одним из лучших кузнецов Элидэна, месье Кортес, бьюсь об заклад, может научить меня кое-чему.

— Фернандо, прошу. И я был бы польщён твоей помощью. Но нам лучше приступить. Понадобится всё моё мастерство, чтобы выправить эту красавицу.

Без дальнейших церемоний чернопалые повернулись обратно к литейне, переговариваясь возбуждёнными голосами. Запах плавильни и кокса, гимн наковальни и молота — эти напоминания о детстве принесли странное чувство покоя, и, глянув на Лаклана, я поймал себя на улыбке. Бог свидетель, мы повидали свои испытания за эти последние месяцы, и я понятия не имел, что ждёт нас в городе моих предков. Но мы нашли нежданный приём, кузнечное искусство, что могло помочь нам в наших бедах. Рука моя уплыла к рукаву, к фиалу крови, спрятанному там, и знание того, что я должен с ним сделать, наполнило меня огнём. Уже скоро мы вновь будем в пути за нашей добычей, и месть казалась ближе, чем когда-либо.

Габриэль умолк в своём рассказе, допил кубок, медленно облизнул губы. Кожа его одежды скрипнула, когда он подался вперёд, чтобы налить себе ещё, багрянец плеснул на золото, и аромат вина зарумянил воздух. Жан-Франсуа поднял шоколадные глаза.

— Отчего у меня гложущее подозрение, Габриэль, что всё это давалось слишком легко? Что дела шли чересчур хорошо?

— Потому что так и было, холоднокровка.

Последний угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.

— Потому что так оно, мать его, и было.

IX

КРОВЬ ЕСТЬ КРОВЬ

Прошло двенадцать лет, девять месяцев и шестнадцать дней с тех пор, как я был в церкви.

Я всё ещё помнил тот день, ясный, как некогда сияло солнце, — Аарон шёл рядом со мной через рассветные двери маленькой часовни Авелина, обручальное кольцо, что выковал Батист, лежало в моей потной ладони. Хор пел, сердце моё переполнялось, а у алтаря ждал ангел с улыбкой, обещавшей вечность.

А потом король вечности это отнял.

Стоя там, в великом соборе Леона, я ощущал во рту привкус желчи. Я смотрел вверх на статую Спасителя на его колесе, запечатлённого в миг его смерти. Руки и ноги прибиты гвоздями. Горло широко рассечено, чело увенчано шипами. При жизни он был завоевателем, разносившим свою Единую веру на острие меча. Преданный в конце теми, кого держал ближе всех. Но, несмотря на муки, что он претерпел, я мог думать лишь о муках, что он подарил нам. О той гробнице под Мэргенном. О тех пяти изваяниях, собравшихся вокруг сына Божьего, клыкастые рты раскрыты в крике, пока он проклинал их вечностью.

Наш так называемый спаситель обрёк всех нас на ад, и я предпочёл бы мочиться стеклом, чем стоять в той зале. Но, как сказала кузина, сумеречная месса в Городе Львов была обязательна, и после милости, что мне оказали, я решил не испытывать удачу, ведя себя как сопляк.

Место было запружено людьми — богачи на скамьях, простолюдины в проходах, гул их пульсов, точно песнь моря у меня в голове. Одетта стояла среди членов дома моего деда, и, хотя запах её лунной крови сжимал меня руками из жгучего железа, я стоял молча с Лаки и Батистом на почётном месте, что нам отвели. Заветы были произнесены, знати предложили глоток причастного вина с обещанием: Сей кровью познаем мы жизнь вечную. Братья мои выпили, но я, разумеется, отказался — боялся, что подавлюсь лицемерием.

А затем епископ Сантьяго пустился в свою проповедь.

— Я хочу говорить о любви.

Старик стоял на кафедре, Спаситель висел над головой. Огромное изогнутое окно витражного стекла вздымалось за его спиной, мерцая красным и золотым в свете белых алтарных свечей, — образ Ангела Гавриила, крылья распростёрты, словно укрывая епископа пламенем. Сантьяго был стар, но глаза его не притупились со временем, а голос был музыкален и более того — могуч. Акустика Le Dôme была чудотворной, и слова епископа отражались от потолка наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сами на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— Высочайшая цель, к какой мы можем стремиться. Истина за гранью истины. Драгоценнейший дар, что когда-либо дал нам небесный Отец, — способность любить. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать. Какое чудо больше, чем любовь солдата к брату, мужа — к жене, родителя — к дитяти?

Епископ помолчал, опершись на большой, отделанный золотом том Заветов.

— Любовь не есть грех. Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно. Любовь — лекарство от всех страданий. Бальзам от всякой боли. Ответ на всякий вопрос, что стоит задать. Любовь есть прощение. Любовь есть