Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

А затем обмакнув пальчик в натёртый грифель, хорошо растерев его на бумаге, дочка втирала мне остатки черноты со своего пальчика в ногти на руках и ногах.

— Что ты творишь?

— Ш-ш, главное — не переусердствовать. Во-от. Красота. Спи!

— Я пить хочу, в кувшине есть немного воды для умывания.

— Хорошо. Матушка, положите голову на подушку, как вы любите и глаза прикройте. Вы же ночь не спали, я полежу рядом, колыбельную спою, или посчитаю.

— Посчитаешь?

— Мне всегда больше нравится засыпать под счёт.

— И кто тебе считает?

— Сама.

— На какой цифре ты засыпаешь?

— Сорок три, ваша светлость.

Она улыбалась.

— Закрывай глаза. А после я сеньору Тересу позову или Жданку.

Она ловко взобралась на кровать и стоя потянула оливкового цвета бархатную ткань балдахина. Вначале с одной стороны, а затем с другой. Полумрак окутал нас, и я вдруг почувствовала, как уставшие глаза, словно засыпанные песком, сами закрываются; а тихий голосок моей девочки что-то напевая на испанском языке про свечи уносит меня в глубокий сон.

«— … переволновалась, всего пол часика вздремну».

* * *

— Жданка…

Голос сеньоры Тересы, осторожно, шёпотом выводил тяжёлое для её произношения русское имя юной особы, которая также находилась в покоях. Он собирался шёпотом продолжить говорить начатое:

— Мисс Джейн, сеньора… Я мисс Джейн, а Жданка осталась в России.

Раздалось холодное, громкое, вроде как даже надменное, и именно от этого оно резануло отчего-то по ушам. А ещё этот каламбур, явно непонятный для восприятия испанки — «Жданка осталась в России». Затаившись и стараясь дышать, как в глубоком сне ожидала продолжения.

Тишина. Я не думала, что та милая девочка, а сейчас почти девушка, которая ластилась ко мне в имении под Москвой, может говорить таким тоном.

«— сеньора ей в матушки годится, могла бы быть корректней».

— Мисс Джейн, мне нужно отлучиться. Побудьте с донной, я ненадолго. Заодно распоряжусь о горячей воде для её светлости; маркизу необходимо будет освежиться после сна. Жар совсем измучил бедную, она вся в поту.

Это звучало, подчёркнуто спокойно, будто Тересу не задели слова, сказанные прежде.

— Вы просите невозможное сеньора, я как раз хотела сказать, что мы буквально через четверть часа уезжаем с графом Лесли по вопросам его обязательств. Сегодня ему необходимы услуги переводчицы. Мне же нужно успеть поправить наряд и причёску, не представляю себя в качестве сиделки, если честно. Леди Ольга больна очень серьёзно, ей необходим лекарь и сестра милосердия. Мы не нанимались в эту семью простыми служанками. Обещаю, что ещё раз заручимся приездом лекаря, управляющий барона давал ему очень хорошие рекомендации.

У меня всё заледенело внутри, маятник в моей душе качнулся. Раз другой. Он вдруг начал свой, особенный отчёт происходящего.

— Как вам будет угодно мисс Джейн.

Голос испанской сеньоры будто отторгал саму мысль, что ей нужно сказать нечто большее. Жданка, не замечая этого, как я поняла по удаляющимся шагам, направилась в сторону выхода из покоев.

«— ей идёт вроде бы пятнадцатый год, она однозначно уже не дитя, так же, как и её брат».

В душе началось безумное отторжение всего, что происходило за время, прожитое в России начала девятнадцатого века. Хотелось вернуть неблагодарную девчонку в деревню, а ещё возможно продать её как простую крепостную. Сбыть с глаз долой из сердца вон. Мысли были тяжелы и подчас вовсе не выносимые. Я услышала будто рядом чей-то стон.

— Ваша светлость, проснитесь. Примите лекарство.

Сеньора осторожно отодвинув полог, по-матерински заботливо склонилась надомной.

— Лекарство? Откуда оно? Горло сушит и болит. Голова тяжёлая, мне воздуха не хватает. Откройте окно. Положив ладонь на грудь, я пыталась вздохнуть глубже.

Тереса с ужасом в глазах смотрела на внешнюю сторону моей ладони.

— Так вы уже второй день в забытьи, донна. Лекарь приезжал.

— Кто пригласил лекаря? Что он сказал?

— Граф Владимир ездил к барону — шотландцу, имени они не называли его, но вроде он знает вас, госпожа. Его светлость были встревожены; метались в гостиной, настаивали на необходимости вас увидеть, он пытался зайти на этаж. Охрана не пустила. А затем он уехал, вернулся с местным эскулапом. Пожилой лекарь только взял вас за руку, послушать пульс, затем осмотрел ногти на ступнях; он не подходил близко, я открыла одеяло по его просьбе, а после он сразу же вышел из покоев.

— Что он сказал?

— Не решаюсь повторить, донна.

— Не решаетесь? Отлично. Где моя дочь?

Откинув одеяло, я попыталась сесть, а затем встать.

И это мне прекрасно удалось, я вроде как полностью отдохнула. Глянув же на свои ногти, ужаснулась:

«— Аннушка, художница моя, в таком макияже я точно, как bella donna. А вот, возможно, я и произнесла главное — название яда».

Взгляд метался в поисках чистой воды. Неимоверно хотелось пить.

Зеркало. Подойдя ближе, я поняла, что пальчик моей девочки с растёртым грифелем побывал у спящей мамочки не только на ногтях, но и под глазами.

— Где моя дочь?

— В последний раз я её видела в гостиной донна. Её крёстный отец сказал, что ребёнку не место пока в доме и приказал сеньоре Луисе собрать девочку в дорогу.

Я услышала, как на улице от нашего дома отъехал экипаж. Но перед этим хлопнула его дверца.

Громко!

Схватив домашнее платье на застёжке спереди, накинув его на плечи, босиком ринулась на выход. Сердце, которое билось в груди, совершенно по сумасшедшему вырывалось на свободу, его дикий стук был слышен даже в висках.

— Аннушка!

— Пресвятая дева Мария, — неслось вслед.

Лестница красного дерева, в старом английском стиле, с витиеватыми поручнями, с ковровым покрытием, закреплённым на ступенях штырями, мне показалась просто орудием пыток. Цвет покрытия менялся от пышного красного до выцветшего коричневого утопающего в зелени лиан, я будто только сейчас это видела отчётливо. Голые ступни ощущали жёсткую основу всего этого изобретения.

Я не боялась зацепить длинные юбки, просто мне казалось, что, оттолкнувшись, лечу с пролёта на пролёт.

Сеньор Роблес встретившийся на пути замер изумлённо.

— Где моя дочь?

Я вперила в него безумный взгляд.

— Донна! Вы же при смерти.

— Я спрашиваю — где моя дочь! Разве так сложно ответить на этот вопрос?

— Я не могу