Кейта: Дочь Леса. Книга 3 - Мария Эмви

— Но зачем? — спросил Инсин. — Зачем ему раскрывать свои карты? Пугать ее?

— Чтобы посеять сомнение, — ответил Алтан, глядя на свою дочь. — Чтобы моя дочь боялась не только его, но и саму себя, своих собственных чувств. Эрлик знает, что ее радость, ее счастье и ее любовь делают Кейту сильнее. И он пытается убедить ее, что именно эти чувства и делают ее уязвимой. Что именно они и являются тем маяком, который привлекает его к ней.

Он был прав, и Кейта поняла это с ужасающей ясностью. Именно в тот момент, когда она была наиболее счастлива, Владыка Нижнего мира и нанес свой удар. Он хотел, чтобы она боялась быть счастливой, боялась любить. Потому что ее любовь, это то, чего он боялся больше всего.

— Значит, тем более мы не можем медлить, — сказал Инсин, в его голосе звенела холодная ярость. — Он не оставит ее в покое. Мы должны действовать!

— Да, — кивнул Алтан. — Но теперь мы должны быть еще осторожнее.

Верховный шаман посмотрел на Кейту, в его глазах, помимо тревоги, была и гордость.

— Он пытался тебя напугать, дочь моя. Но он добился обратного. Он лишь показал нам, насколько сильно он тебя боится.

Алтан положил свои руки им на плечи, глубоко вздохнув. Судя по выражению его лица, планы верховного шамана снова менялись на ходу. Но он не спешил посвящать в них Кейту и Инсина. Немного поразмыслив, тойон шаманского племени добавил:

— Теперь вы знаете, он будет следить и будет слушать. Эрлик будет пытаться вас разлучить, посеять между вами яд недоверия и страха. Не поддавайтесь, ни за что на свете. Что бы вы ни увидели, что бы вы ни услышали, что бы он ни нашептывал вам, играя на ваших самых потаенных страхах, верьте не своим ушам и не своим глазам. А только тому, что говорит вам ваше сердце. И тому, что говорит вам сердце друг друга. Это единственное оружие, против которого у Эрлика нет абсолютно никакой защиты.

Глава 9

Новые союзы и старые шрамы

Временный лагерь под шаманским айылом, бывший поначалу лишь жалким сборищем шалашей, начал преображаться. Охотники из племени, сменяя друг друга, приносили еду. Алани, с помощью нескольких сердобольных женщин, организовала что-то вроде лечебницы, где ухаживала за больными и ранеными, а Саян, как это ни странно, стал душой и сердцем этого места. Его неуемная энергия, незатейливые шутки и искренняя забота о каждом, будь то ворчливый старик-степняк или ребенок женщины с востока, делали то, чего не могла сделать никакая магия — они разрушали стены.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, и что люди здесь действительно лишь жертвы, а не шпионы, Саян и Алани решили, что им пора возвращаться в айыл. Алтан и Кейта нуждались в их помощи.

— Ты как, справишься тут? — спросил Саян у Эрэла, который еще вчера был ярым противником всей этой затеи, а сейчас лишь криво усмехнулся.

— Куда денусь. Эти степняки, оказывается, не такие уж и бестолковые. Хасар научил меня ставить какие-то хитрые силки на мелкую дичь, которые я никогда не видел. А я научил его, что нельзя разводить костер прямо под сухими ветками. Так что, думаю, не пропадем.

Саян похлопал того по плечу, и они с Алани отправились обратно в шаманский айыл, оставив за спиной этот странный, но уже почти родной, смешанный улус. Эрэл, проводив их взглядом, вернулся к костру. Его враждебность по отношению к чужакам никуда не делась, но она сменилась сдержанным любопытством. Охотник сел на бревно и начал чистить свой нож, искоса наблюдая за жизнью лагеря. Его взгляд то и дело возвращался к одной и той же фигуре. Это была молодая девушка из восточного клана. Ее звали Земфира. Она была тихой, почти незаметной, с большими и темными, как два глубоких озера, глазами, в которых застыла вся скорбь ее уничтоженного народа. Она редко говорила, но каждое ее движение было наполнено достоинством.

Эрэл сам не понимал, почему она так его притягивала. Может, потому, что она была так непохожа на их, шаманских, бойких и громких, девушек. А может, потому, что в ее молчаливом горе он видел отражение своей собственной затаенной боли. Он заметил, что у девушки порвался ремешок на старых потрепанных сапогах. Не говоря ни слова, охотник встал, подошел к своим вещам, достал моток крепких оленьих сухожилий и острый нож.

— Давай сюда, — пробормотал Эрэл, подходя к ней, но не глядя в глаза.

Земфира вздрогнула и испуганно посмотрела на него.

— Что?

— Сапог, говорю, дай, — повторил он более мягко. — Расползется скоро. Упадешь еще.

Девушка, колеблясь, сняла свой залатанный сапог и протянула ему. Эрэл сел на землю прямо у ее ног и принялся за работу. Его сильные, привыкшие к грубой работе пальцы, на удивление ловко и умело вырезали новый, крепкий ремешок, продевали его в старые дыры, затягивали надежным, охотничьим узлом.

— Спасибо, — прошептала Земфира, когда он закончил.

— Да пустяки, — буркнул охотник, все так же не поднимая головы. Он уже собирался уйти, но Земфира его остановила.

— У тебя… — сказала она тихо, — шрам на руке?

Эрэл посмотрел на свою левую руку. Длинный, уродливый, уже побелевший шрам, который тянулся почти от самого запястья до локтя.

— А, это медведь, — коротко ответил он. — В прошлом году дело было. Думал, вообще руку оторвет, но духи леса оказались милостивы.

— У моего брата был такой же. Только на щеке.

Эрэл поднял на Земфиру глаза.

— Был?

Восточница кивнула, ее темные глаза на мгновение затуманились.

— Его убили… тогда. Когда хан Хулан сжег наш улус. Брат пытался защитить меня.

Земфира говорила об этом спокойно, без слез. С той глухой и застарелой болью, которая уже стала частью ее самой. И Эрэл, суровый и немногословный лесной охотник, впервые в жизни не знал, что ответить. Все его враждебное отношение к чужакам, его убежденность в том, что «они другие», все это рассыпалось в прах перед лицом общей на всех беды. Юноша просто сидел на земле у ног Земфиры и молчал, но в этом молчании, в этом невысказанном горе, было больше понимания и близости, чем в тысячах слов.

— Он был старше? — наконец нарушил тишину Эрэл, сам не зная, почему задал такой вопрос. Ему просто захотелось, чтобы Земфира продолжала говорить. Чтобы эта хрупкая ниточка разговора не оборвалась. Восточница слабо улыбнулась.

— На два года. Всегда говорил, что он мой защитник, мой личный сокол. Он научил меня ездить на коне, научил стрелять из