1958 - Нематрос

- М-м-м-м! – обратилась к нему почтальонка. То ли просила поделиться водой, то ли делала замечание по поводу манер.

Старик поставил чайник на место, вытер рот грязным рукавом и наклонился к почтальонке. Для этого ему пришлось одной рукой опереться на верстак, ибо в его столетнем возрасте, да ещё и с такой комплекцией, было удивительно, что вообще можно так гнуться без посторонней помощи.

Теперь он и почтальонка были лицом к лицу, как Эллен Рипли и Чужой. С губ старика сорвалась капля воды, усиливая сходство. Затем он вытащил кляп изо рта почтальонки (а это оказался старый носок, не иначе).

- Ах ты мразь! – заорала та. Крик души оказался не таким громким, как она рассчитывала – опухшим лицом не очень удобно выражать мысли.

- Сама такая, - обиделся старик и попытался засунуть кляп обратно. Почтальонка укусила его за палец. Старик отдёрнул руку и отстранился. Теперь он нависал над ней, но новую попытку не предпринимал. Они стали похожи на двух бойцов в октагоне, когда один лежит в партере, а второй в стойке кружит над ним, не зная, как подступиться, чтоб пройти защиту.

- Насиловать будешь, гнида?! – сквозь зубы процедила почтальонка.

По лицу старика читалось, что он не рассматривал такой вариант развития событий. По крайней мере до этой минуты.

- Вы это, - наконец произнес он, и это были совсем не те слова, которые Марьяна ожидала услышать, - не рыпайтесь. Это бесполезно, и даже, пожалуй, вредно. Вы мне не нужны.

И он посмотрел куда-то в сторону, замерев, как игрушка, у которой сели батарейки.

- Ну так развяжи нас! – попросила почтальонка. – Или хотя бы меня. Я вообще фригидная. Слышишь, не стой истуканом!

Марьяна экономила силы, выбрав роль пассивного зрителя.

Наконец старик зашевелился.

- Не могу, - коротко сказал он. – Вы ей нужны. Одна из вас.

Глава 3

Никаноров сидел в кабинете председателя.

- Сейчас, Вань, две минуты, - сказал Панас Дмитрич перед тем, как выйти. Было это около получаса назад.

Бухгалтер Смирнов в дальнем углу гремел счётами и что-то записывал в книги. Одна книга сменяла другую, потом данные переносились в журнал, а затем в следующую форму учёта. Незавидная профессия, конечно.

- Извини, - бросил вошедший Котёночкин. Из Москвы звонили, а у меня линия третий день не работает, приходится на радиоузел бегать, как в переговорную. Из Министерства Буравина пришлют на торжества, бывшего председателя, а он, как бы сказать, интересно покидал колхоз, да и я его не видел никогда. Ну да ладно. На чём мы остановились?

- Мы и не начинали, - пожал плечами Иван.

- Точно, - согласился Панас Дмитрич, - не день, а чёрт-те-что. То понос, то золотуха. А у нас уборка вообще-то.

- Вот именно, - согласился Иван. – Я так понимаю, раскопки приостановлены, стало быть, моя помощь больше не нужна. Я в поля?

- Да, но нет, - крутил ручку Котеночкин. – Раскопки действительно приостановлены на неопределённый срок, но ты не о полях думай. У нас восемьсот человек на уборке задействованы. Без тебя управятся. Тебе есть чем заняться. Вон ассистентка профессора – представь, ей каково? Вот ты и займи её, тем более, вы вроде как знакомцы.

Котеночкин прищурился, то ли хитро, то ли ехидно, то ли по-отечески, то ли просто от солнца, пойди пойми этих председателей.

- Чем занять? В кино сводить? – буркнул Иван, хотя у него приятно защемило в груди. Он почувствовал волнение, решив разобраться с причинами чуть позже.

- Не знаю, станицу покажи, - ответил Котёночкин. – Неужели за… сколько там её не было? Шесть лет? Неужели за шесть лет ничего не изменилось? А заводы, а улицы, а парки, а магазины? Дворец культуры, в конце концов.

- Хорош механизатор, - покачал головой Иван, - в разгар уборочной поры даму по станице прогуливает. Мне перед коллективом стыдно будет. Мне перед вами стыдно, хоть вроде ваш наказ исполняю.

- Ты мне это брось, - посерьезнел Котёночкин. – Ты парень молодой, максималист, и в максимализме этом не всё видишь, и не всегда можешь остановиться. Когда мы добиваемся наивысших результатов? Когда от каждого берём по возможностям, а возможностям этим конца и края не видно. Не каждый так в технике понимает, как ты, не каждый может такое усовершенствование предложить, чтоб в полтора-два раза сократить срок или увеличить производительность. А ты можешь! С тебя другой спрос и дела твои по-другому оценивать буду. Одна только вторая очистка нам высвободила почти десять тысяч человеко-дней за эту уборку…

- То не я, то Гонтарь… - поправил его Никаноров.

- А ты Гонтарём не прикрывайся, - пожурил его председатель. – Да, Дмитрий Иваныч – голова. И руки. Не зря его запевалой всех кубанских механизаторов зовут. Но сколько ему? Сорок пять? То-то же. Он комбайнёром столько трудится, сколько ты всего живешь. Какие твои годы? А если бы его не поддержали, не подхватили начинание? Если б не ты с Беляевым?

Никаноров помолчал, обдумывая.

- И все же Гонтарь это придумал. И внедрил. Может, мы и помогли чем, но он сейчас где? В поле! Сколько у него за семь дней – небось триста гектаров уже? И в сводках по краю кто первый? А наших даже в десятке нет.

- Хорошо. Сколько тебе, пять трудодней нарисовать за эту экскурсию по станице? Десять? На правление вынесу – проголосуют.

- Не нужны мне такие трудодни, - буркнул Иван.

- Знаю, что не нужны, - спокойно ответил Котеночкин. – Но и на ложной скромности далеко не уедешь. Зимой тебя на Ростсельмаш отправлю на недельку. И тебе полезно, и им. А пока шагом марш на стоянку, у Володи возьмешь ключи от Победы. На весь день она в твоём распоряжении. Покажи Анастасии Романовне станицу. Вряд ли кто-то лучше, чем ты это сможет сделать.

Десятью минутами спустя Иван Акимович Никаноров подкатился на почти новой Победе ко второй молочно-товарной, где трудилась Настина тётка Клавдия. Вообще она была Петровна, но иначе как тётя Клава её никто не называл.