Село - София Фиялова

Она вернулась в спальню, надела чистую кофту с глубокими карманами, а повернувшись и посмотрев на кота, что развалился на кровати, раскинув лапы, вспомнила и про «Народные поверья». Она забрала книгу с подоконника и сунула в карман — благо, издание было крошечным и лёгким.

Когда она снова оказалась в общей комнате, Дима, стоявший у печки с веником в руках — он сметал те самые осколки стекла — спросил:

— Ты куда?

— К Марте зайду, — откликнулась Вера.

И когда Дима, пожав плечами, отвернулся, она незаметно сняла с гвоздя подаренный Харитоном ключ и тут же покинула дом.

Вера прошла по улице и свернула во двор Марты. Было ещё очень рано, небо угрюмо глядело с высоты, закрытое тяжёлыми серыми облаками, и дул прохладный ветер, но Аркаша уже сидел на лавке у крыльца и ковырял носком туфли землю.

— Привет, — сказала Вера, и это прозвучало безрадостно и пусто.

Аркаша не ответил, только кивнул, не поворачивая головы.

Марта, опухшая от слёз, открыла дверь сразу же после стука. Они поговорили о вчерашнем, пытаясь подобрать слова, но те никак не складывались в настоящие фразы — только сшибались краями, неловко, неотделимо от вздохов. Спросили друг друга о самочувствии — жест, в равной мере бессмысленный и человечный. Вера упомянула звонок Светы и похороны.

— Завтра, значит? — нахмурилась Марта. — На Купалу собралась хоронить?

— Почему на Купалу? — не поняла Вера. — Завтра двадцать третье июня, а Купала же в июле, нет?

— Это по новому стилю, — пояснила Марта, глядя на спину сына, который склонился вперёд и рассматривал что-то на земле. — А по старому — минус две недели. Завтра, ночью, с двадцать третьего на двадцать четвёртое.

Она говорила это мерно, но всё в ней показывало: для этой женщины даты и календари давно стали чем-то вроде ритуальных символов — не столько условностей, сколько знаков судьбы, от которых нельзя отмахнуться. Вера нахмурилась, но мысль эту продолжать не стала: ну, праздник и праздник. Вроде не церковный даже, а языческий — очень в духе местных правил.

— Скажи, — аккуратно начала Вера. — Ты же знаешь, что ко мне на чердак кто-то залез? — получилось коротко, но Марта тут же кивнула. — Может, ты слышала что-нибудь, видела в тот вечер? Кого-нибудь, кто был у моего дома?

Лицо Марты на миг стало совсем неподвижным, словно она вслушивалась не столько в вопрос, сколько в шум прошлого, выискивая в нём нужный звук, движение, отблеск.

— Людей не видела, — проговорила Марта. — Только кошка у тебя во дворе тёрлась. Я тогда обратила внимание — подумала, может, ты свою выпустила погулять. Но нет — эту я знаю. Чёрная такая. Часто тут ходит.

Снова кошка. И Николай про неё же говорил. Может, кошка и попалась потом в капкан, но вот письма точно забрала не она. Надо было искать дальше.

Попрощавшись с Мартой, Вера двинулась через село назад, к холму, но через несколько метров остановилась, понимая, что выбрала, пожалуй, неверное направление.

Пока у неё было три зацепки: письмо Пелагеи, книга «Народные поверья» и ключ, оттягивающий тяжестью край кофты. Первые две вещи вели к Николаю — да, но он мог ничего не сказать, а свести разговор в сторону, как в первую встречу. Был Тихон, но к нему пока вели только бинты на руке и связь с Николаем и склепом. И была Соломонида — скандальная, всегда неожиданно появляющаяся, с мужем, который подарил Вере старинный ключ.

Подумав, Вера развернулась и пошла в конец села — туда, где, по словам гостей на застолье, и жила Соломонида. Чем дальше Вера шла, тем меньше обитаемых домов становилось вокруг. Дорога выдыхалась, теряла очертания — становилась всё больше похожей на узкую тропу.

Вчера она уже здесь пробегала, когда услышала крики Романова, но в спешке ничего не рассмотрела. Теперь же она видела, что дом Дарьи Андреевны и Родионовича — тех самых стариков с баней — был единственным, чьи стены не завалились внутрь, а через крышу не прорастали ветви молодых деревьев. Он выглядел не столько ухоженным, сколько живым — точно держался вопреки, на упрямстве своих обитателей.

Дарья Андреевна была на улице. Она подметала дорожку от видимого только ей сора и подняла голову, завидев Веру. Старушка двигалась медленно, с достоинством, точно выметала не пыль, а саму память, подслеповато следя за её тенью:

— Мил-моя, ты как? — спросила Дарья Андреевна.

Вера остановилась, помахав рукой — получилось натянуто. Не было в ней сейчас ни желания, ни сил разыгрывать живость:

— Всё в порядке, спасибо.

Эти слова Веры звучали неестественно на фоне вчерашних событий. Но что было делать? Не рвать же на себе волосы в истерике. Это не помогло бы.

— Может, в баньку, дочка? — подал голос Родионович, появившийся из-за сарая справа от Веры.

Он шагал неторопливо и выглядел ожившей частью этого утра — ветхой, выцветшей до предела. Его одежда — неестественно белая — напоминала саван. Вера подумала, что это крайне непрактично: и огород ведь, и домашние дела. Изгваздаться — элементарно. Но, может, для Родионовича это было не про удобство, а про привычку.

— Да нет, что Вы, — покачала головой Вера, вспоминая тяжёлый дух, встретивший её вчера в предбаннике. — Я так... Прогуляться вышла. Голову проветрить. А Вы как?

— Ой, ну мы-то что? — проговорил Родионович, подходя к изгороди и опираясь на неё с осторожностью, как бы проверяя: выдержит ли. — Мы своё уже пожили, стольких хоронили, что и не вспомнить, — продолжал он, а в интонации его не было ни скорби, ни тоски — словно он считал чужие смерти по ведомости. — Жалко, конечно, молодой был. Ну, судьба такая.

Вера едва сдержалась, чтобы не съязвить в ответ. В смысле «судьба»? Как можно настолько философски относиться к чьей-то смерти уже на следующий день после того, как та заявилась без срока? Но тут, в этом селе, всё, казалось, было устроено иначе. Здесь даже смерть, пожалуй, была не крайней точкой, а лишь поворотом дороги.

— Ты за нас не беспокойся, — включилась в разговор Дарья Андреевна. — Мы тут ко всему привыкши. Петька, Старченко, парень этот молодой… Как его? Романов? Сколько было таких. Места тут такие. Кто чист душой — тому и ладно. А у