Село - София Фиялова

Священник взял книгу в руки — аккуратно, как живое существо, как младенца или раненую птицу. Его пальцы быстро зашелестели страницами, словно делали так уже не один раз, и он открыл заднюю обложку.

— Вы хотели спросить, кто такая «А», — догадался Николай. — Александра. Сестра Тихона.

Никаких отступлений, никаких притч. Просто имя. Ответ был такой простой и неожиданный, что Вера даже поймала себя на чувстве то ли разочарования, то ли удивления. С каких пор Николай не уходит от неудобных вопросов? Если он начал отвечать прямо — значит, ставки выросли.

— Можете попробовать с ней поговорить, но вряд ли она ответит, — заметил Николай, возвращая Вере книгу.

— Ничего нового, — откликнулась Вера, бездумно поглаживая обложку. — Здесь это в порядке вещей, — она вздрогнула, поняв, что не сделала важное. — Спасибо, Николай. Что нашли. Видимо, я долго там лежала — зашла-то утром.

Ощущение провала во времени накрыло вторым слоем: сколько часов из её жизни вычеркнул лес? Что с ней было в этот промежуток, пока она лежала там? А разве вообще можно потерять сознание на несколько часов и выжить? Не бывает ведь так. Ерунда какая-то.

— Пожалуйста, — ответил Николай, не глядя на неё. — Уже видел такое, вот и забеспокоился.

Возникла пауза, полная вопросов, что роились в Вериной голове, но никак не собирались во что-то более или менее правильное. Хотя…

— Если я спрошу, что со мной случилось, Вы ответите? — спросила Вера. — Раз уж там нашли Пелагею, это ведь не совпадение, не думаете?

Она ещё надеялась на земное объяснение: яма, коряга, удар головой — и всё. Николай устало повёл плечами, складывая руки в замок:

— А толку? Вы ведь не поверите.

— Вы скажите, а я решу — верить или нет, — голос Веры обострился.

Право выбора было последним, что она могла защитить. Николай кивнул так, словно принял её условие, но взгляд его остался таким же тяжёлым:

— Вас позвали, — произнёс он. — Потому что Вы не боитесь.

Вера нахмурилась.

— Не боюсь чего?

Николай посмотрел на кроны деревьев, потемневших на фоне угасающего неба. Листва над их головами шевельнулась, как от невидимого вздоха.

— Правды, — выдохнул Николай. — Вы ведь что-то читали из писем Пелагеи? Должны понимать, что она что-то знала. Правда и увела её в лес, — он взглянул на Веру. — Я лукавил, говоря Вам, что здесь спокойно и тихо. Это плохое место. Оно цепляется за самое низменное в людях и заставляет делать то, что человек в другом месте делать бы не стал.

Это походило на правду. По крайней мере, Вера чувствовала это в себе — тяжесть, что она привезла сюда с собой, с каждым днём всё усиливалась, толкая её идти по полустёртому следу местных тайн. Само село дышало ей в спину, проверяя: сколько выдержишь?

— Но от правды не падают в обморок, — заметила Вера с сухой иронией.

— А если ступят на тропу лешего — падают, — тут же сказал Николай.

Казалось, эти слова были не парированием, не злой шуткой, а горькой правдой, которую Николаю не хотелось признавать. В них сквозило нежелание говорить дальше, потому что каждый следующий шаг в этом разговоре приближал собеседников к краю, за которым — только ночь и молчание леса.

Вера всё же хмыкнула — тихо, почти беззвучно, по инерции, из глубины утомления. Не было смысла больше говорить — разговор окончательно скатился в фольклорный полубред. Вера попрощалась с Николаем и пошла прочь — к селу, за стены дома, где можно было затаиться.

Конечно, в обморок она упала из-за того, что почти не ест. Голод, усталость, духота: всё это объяснимо, логично — как диагноз в поликлинике, который снимает с тебя вину за страх. А Николай — может, и правда видел, что она зашла в лес, и решил пойти проверить. Простой поступок. Человечный. В это легко было поверить.

Всё было объяснимо, и нечего было прятать очевидные факты за флёром мифологических героев. Пусть леший останется сказкой. Вере же нужна была правда — пусть прозаичная и скучная, как кусок чёрствого хлеба.

Вера дошла до дома, не встретив на улице никого. Село медленно погружалось в сон, приближающийся вместе со сгущающимися сумерками. Лишь в нескольких окнах ещё теплился свет.

Дверь приветственно скрипнула. Вера включила свет, поставила чайник, достала себе что-то из холодильника и, пока вода грелась, стояла, оперевшись поясницей на кухонный гарнитур, и жевала. Пища не имела вкуса, мысли переваривались хуже еды и всё время соскальзывали внутрь — туда, где день оборвался, где лес держал её в себе.

Завтра, как только закончится прощание с Петром, она отсюда уедет. Мысленно она уже собирала вещи, выгоняла машину, припаркованную во дворе, прочерчивала в голове маршруты, пыталась вытолкнуть из себя это место, чтобы оно не отпечаталось слишком глубоко. Хватит играть в сыщика — это не привело ни к чему хорошему, только к долгому беспамятству где-то посреди леса.

Сгинувшая Пелагея, письма, книги, ключи, склепы, местные склоки и тайны: это не про неё и не для неё — Вера была лишь случайным зрителем в дурном театре. Хотят искать клад — пусть ищут. Николай бы сказал: «Ищущий да обрящет». Может, только ключ кому-нибудь стоило отдать — наследие как-никак. Николаю, например: а он уж пусть сам решает, что дальше с ним делать.

А Соломонида, Ярослав… Они и ищут клад, скорее всего. Ключ от склепа жены пана украли Соломонида и Харитон, а Соломонида явно даёт Ярославу какие-то поручения. Они казались куда более вероятными кандидатами на роль воров писем и искателей сокровищ, чем молчаливый Тихон… И Александра, подписавшая священнику книгу про народные поверья.

Хотелось бы верить, что это так. Потому что так оставалось меньше открытых вопросов, которые могли возвращаться в мысли, когда Вера уедет отсюда.

А Александра... Александра Фёдоровна, кажется — так её Марина называла. Женщина, мелькнувшая перед Вериными глазами только один раз — когда нашли тело Петра. Она тогда стояла в чёрной шали, с Тихоном, на противоположном берегу пруда. Когда ушла — Вера не видела. С другой стороны, может, это и не она была?

Вере рассказали, что Александра вообще редко выходила из дома и не участвовала в жизни в