Село - София Фиялова

— Марта, не дури! — снова крикнула Соломонида. — Тебе с нами воевать не надо!

Соломонида дрожала, но не от страха, а от неверия в то, что что-то пошло не по плану. Что кто-то посмел прийти без приглашения. Нарушить.

Марта посмотрела на неё — пристально, впиваясь взглядом, — и впервые за многие-многие годы искренне улыбнулась. Улыбка была тяжёлой: не доброй — правдивой: в ней было и сожаление, и мрачное торжество, и память.

Именно Соломонида сказала ей тогда, что если сильно тосковать и плакать, её сын вернётся и снова будет таким, как прежде. Только не стала упоминать, что таким он будет внешне, а внутри станет одним из них. Одним из тех, кто смотрит на тебя знакомыми глазами, но уже по-другому. Уже из темноты.

Сейчас Аркаше было бы столько же лет, сколько и стоящей за спиной у Марты Вере. Той самой, к которой они решили протянуть свои лапы, наивно думая, что хватит одной тоски, одной утраты, одной беды.

Марта мирилась двадцать лет.

Но второй раз смириться не смогла.

Глава 13. Их правда

Вера не успела ещё даже облечь в слова то, что происходило перед её глазами, когда Марта сунула ей в руки бутылку и подтолкнула к Харитону и детям, забившимся в угол комнаты. Всё происходило стремительно, как во сне, где ты не можешь ни двинуться, ни остановить то, что вот-вот должно случиться. Руки Веры сами сомкнулись на холодном стекле.

— Дёрнутся — плесни в них воду, — прошипела Марта, и не осталось в ней ни учительского тона, ни поминутной усталости, ни непроходящей печали в глазах.

Марта — прямая, упорная, скинувшая с себя добрый десяток лет, — в три шага пересекла комнату. В её руках недобро блеснул нож, она замахнулась, и Вера уже готова была, вопреки просьбе Марты, крикнуть, схватить ту за рукав, остановить, сделать хоть что-то, чтобы не случилось самое страшное.

Но шок порой сильнее здравого смысла. Сердце Веры гулко ухнуло в живот, и всё внутри напряглось: вот он, рубеж, за которым нет возврата. Ноги будто приросли к полу, и она поняла, что не может сдвинуться — ни для того, чтобы остановить, ни для того, чтобы спасти. Но Вере и не пришлось этого делать. Марта с размаху вонзила нож не туда, куда Вера страшилась, а…

В деревянный стол.

Предмет мебели вздрогнул, как живое существо, и в комнате повисло напряжение — плотное, с привкусом чего-то давнего, поднятого из глубины. Секунду ничего не происходило: по дому разлилась тишина, нарушаемая только неразборчивыми ворчаниями Харитона.

И вдруг — грохот.

Лицо Соломониды перекосилось, она выпустила из рук тяжёлую сковородку, и та упала к её ногам, затрещав досками пола. Соломонида схватилась за своё горло. Руки её, обтянутые тонкой кожей, словно потеряли подчинение.

Харитон зашёлся в горьком крике — таком пронзительном, что казалось, что кричит не он, а что-то, ощерившееся внутри него. Вопль бил в стены, отскакивал от потолка, и Вере захотелось зажать уши, но она только крепче сжала горлышко бутылки, чувствуя, как потные пальцы скользят по стеклу. Дети что-то зло забормотали.

— Что ты сделала, стерва? — разрезал поднявшийся гомон непреклонный тон Марты.

Ни тени сомнения не скользнуло в ней — только лёд, намертво спаянный с волей. Марта приблизилась к Соломониде, и та попыталась было вытянуть руку, чтобы её оттолкнуть, но не смогла: её ладонь прилипла к горлу — словно там, внутри, что-то держало её, не позволяло сделать даже крошечный жест. Её лицо стало бледнее извести, и в глазах её заметалась мольба, смешанная с ненавистью и ужасом.

— За что? — взвизгнула Соломонида, отшатываясь к печке и ударяясь о неё спиной.

В ней задребезжали и паника, и удивление, и, как ни странно, — обида.

— Что ты сделала с Верой? — непреклонно продолжала Марта.

Она двигалась шаг за шагом, отрезая Соломониде путь к отступлению. В ней не было жалости — лишь сдержанная, усталая решимость, та, что зреет годами, капля за каплей, пока не прорвёт. Марта, не отрывая от Соломониды взгляда, схватилась за рукоятку торчащего из стола ножа и надавила на него.

Соломонида взвыла — так, как человек выть не может. Не устроено человеческое горло так, чтобы издавать такой звук — гортанный, тяжёлый, заставляющий кровь застывать в жилах. Это было не просто страдание — это было что-то древнее, сырое, вырванное из самых недр. В этом звуке слышались и страх, и боль, и какая-то бездна, где нет ни спасения, ни покоя. Стены дрогнули от этого крика, а дети яростно зашептались между собой. Не заплакали, не завизжали — нет, только вновь зашушукались о чём-то, глядя исподлобья на Марту.

Вера стояла и не верила тому, что видит. Что это, приступ? Какая-то очередная местная байка, получившая форму? Или, может быть, сон, настолько яркий, что он приковал её к месту? Она пыталась найти в происходящем хоть крупицу логики, хотя бы одну трещинку в этой безумной картине — но всё было плотным, реальным.

Вера не могла остановить Марту — не потому, что не хотела, а потому что ноги, руки, губы не слушались. Потому что невозможно было поверить, что то, что предстаёт перед её глазами, происходит наяву, а не где-то в глубине воспалённого сознания.

— Что! Ты! Сделала! — отчеканила Марта, перекрывая вопли Соломониды. — Говори! Говори, ведьма! — добавила она, и было видно, что теперь она давит на рукоятку ножа всем весом тела.

Голос Марты гремел, и в нём не осталось ни человека, ни матери, ни женщины — только сила, сгусток боли. Рука её, сжимающая рукоятку ножа, побелела от напряжения, плечи дрожали от злости, наконец получившей выход.

— Кики-и-и-и-мора! — в отчаянном клёкоте выдохнула Соломонида, оседая на пол.

Слово это вылетело из её рта, как проклятие, как вскрик той, кто не хотел признаваться, но был вынужден. Соломонида вся зашлась судорогой и застучала ногами по полу, пытаясь уползти от Марты подальше. Полы её тяжёлых юбок вздёрнулись, двигаемые извивающимся телом. Стук каблуков, шорох ткани, сдавленные всхлипы — всё сливалось в какофонию отчаяния.

И тогда Вера увидела. Чётко, без всякой мистической дымки. Один взгляд — и всё встало на свои места. Больше не было никаких домыслов