Село - София Фиялова

— А кто же ещё? — отозвался Старченко наконец, без раздражения и вызова.

Словно Вера задала банальнейший вопрос, и он просто озвучил очевидность, которую все, кроме неё, уже признали.

И что делать? Бежать домой, звонить в полицию, чтобы забрали своего безумца? Кричать, тыкать в него пальцем, чтобы его мужики скрутили, пока он не уехал? Что делать? Что?

В голове крутились одни и те же мысли, и каждая глохла, не дойдя до конца. Вера чувствовала, как беспомощность копится в горле вязким сгустком. Это село, эти люди — они больше не укладывались в её логику, не вписывались ни в одну привычную схему.

— Зачем Вы это сделали? — спросила Вера.

Вопрос был глупый, неуместный. Разве может быть нормальная причина? Разве осталось в этом месте хоть что-то нормальное? Колокол всё не стихал, он звонил, и гул от него коробил нутро, заставляя ледяной ком ворочаться в груди.

— Романов умер, — проговорил Старченко.

И было в этих словах не объяснение, не причина, а истощение, сквозящее в каждом движении участкового. Словно он произнёс не имя, а проклятие — не Романову, а селу, себе, ей, всему, что ещё теплилось в этом месте.

Вера вздрогнула от этой фразы. В теле вспыхнула резкая, обжигающая дрожь:

— Но Вы же полицейский, — пробормотала Вера. — Есть ведь закон, есть ведь…

— Я же сказал тебе уехать, — перебил Веру Старченко, снова глядя на неё. — Здесь свои законы. А до тебя никак не дойдёт.

Голос его был ровный, без нажима, как если бы он объяснял, что трава растёт вверх, а небо — это всего лишь воздух.

Кто-то аккуратно тронул Веру за предплечье и повлёк прочь. Это была Марта — снова холодная, отстранённая, одной рукой придерживающая Веру, а другой — сжимающая ладошку Аркаши.

Её движения были точны, как у человека, который знает: если не держать себя в руках, сойдёшь с ума. Она даже не смотрела на Веру — просто направляла так, как ведут слепого через проезжую часть. Без слов, без вопросов, без оглядки. Они пошли по улице — назад, к своим домам, и Вера не сопротивлялась. А какой был смысл? Нужно было подождать пару часов. Приедет Света, пройдут похороны — и всё. Вещи, машина и дальняя дорога. Прочь.

Прочь от целого села безумцев.

От каждого взгляда, от каждого полушёпота, от звона колокола, от канистры у ног полицейского, от улыбки Серёги, от равнодушия Димы, от иголок, ножей и забытых записок. Прочь — туда, где снова можно будет сделать вид, что есть реальность, и она подчиняется законам, а не чьей-то кривой фантазии.

Когда они оказались у Вериного дома, Марта отпустила её руку, прошла во двор, склонилась у крыльца и аккуратно, через какую-то бог знает откуда взявшуюся тряпку, что-то достала из-под ступенек. Когда она повернулась, в руках её оказалось что-то маленькое, тёмное, лохматое — то ли куколка, то ли чучело.

У Веры в животе словно сжался невидимый кулак: вещь в руках Марты излучала нечто такое, что не поддавалось объяснению, но от чего хотелось отстраниться.

— Что это? — безучастно, не надеясь на нормальный ответ, спросила Вера.

— То, что шумело и громило твой дом последние три ночи, — заявил кто-то слева.

Ярослав. Откуда он опять взялся? Шёл за ними, или возник из воздуха так, как тень отделяется от ног в прыжке?

— Полтергейст? — хмыкнула Вера, но веселья в её интонации не было.

Шутка родилась из пустоты — как автоматическая защита от нелепости, в которую превращался каждый следующий эпизод этой сельской пьесы. Вера видела, как Марта, держа находку на вытянутой руке, двинулась назад — к горящей бане. Пусть идёт. Было ощущение, что Марта сейчас совершит нечто ритуальное, выученное, как заговор на исцеление — и Вере не хотелось быть этому свидетелем. Пусть это произойдёт где-то за её спиной, в другом мире.

— Кикимора, — пояснил Ярослав. Он стоял, развернув носки ботинок в сторону Веры. — Помнишь, Соломонида приходила на застолье? Не смогла сама подкинуть, велела мне. Прости.

Последнее слово прошипело где-то в черепной коробке. За что «прости»? Что за очередная драма, в которой ремарки не дописаны, а реплики путаются?

— Зачем? — криво усмехнулась Вера.

— Отомстить хотела, — пожал плечами Ярослав. — Она когда в дом залезла, несколько писем на чердаке обронила. Вернулась за ними ночью, а там капкан… Ну, ты знаешь, что дальше было. Вот она в отместку и… Ладно. Вот, — он достал из кармана конверт и подал его Вере. — Его Соломонида и искала. Вскрыть не смогла, но ты сможешь. Прочитаешь — поймёшь.

— Да не волнует меня! — снова крикнула Соломонида. — Надо найти способ, я сама не могу его открыть!

Вот, о чём Ярослав и Соломонида говорили вчера на крыльце. Понятно. Хотя нет. Совсем нет.

Рука Веры сама потянулась вперёд, принимая очередное письмо. Которое уже? Какая уже по счёту зацепка, которая никуда не приведёт? Все они теперь сливались в единое серое полотно: старые листы, чужие подписи, странные намёки. И каждый — как дорожный указатель, направляющий в сторону, где карта заканчивается и начинается бесплодная топь.

— Зачем они ей были нужны? — только и смогла выдавить из себя Вера.

Ярослав чуть склонил голову, и на лице его впервые за то недолгое время, что она его знала, отразились эмоции: сожаление, сомнения и какая-то непроходящая тоска. Он вздохнул:

— Чтобы понять, что Пелагея с Николаем успели выяснить, — он вновь выпрямился и убрал руки в карманы своей маскировочной куртки. — Чтобы ты не прочла и не воспользовалась этим. Чтобы никто больше не знал, как это прекратить, — он устремил взгляд вдаль, к холму, и помолчал, подбирая слова. — Я бы всё отдал, чтобы это знать. Прочти, Вер. Прочти…

Ярослав тут же развернулся и пошёл прочь — невесть куда, невесть зачем. Была ли логика хотя бы в перемещении местных? Казалось, каждый здесь жил по маршруту, начерченному рукой, которой давно нет. Ходили по кругу, по памяти, по ритуалу — и ни один шаг не объяснялся, не имел цели, но всё равно совершался.

Что значит «всё бы отдал, чтобы это знать»? Что значит «вскрыть не смогла»? Это обычный конверт — старый, пожелтевший, даже не запечатанный. Хочешь — возьми и открой, зачем придумывать самим