Село - София Фиялова

Петя махал руками, говорил, что она не понимает, что всё куда сложнее. Что село никогда и никого по-настоящему не отпускает. Света знала: он так никогда на самом деле оттуда и не уехал. Душа его навсегда затерялась где-то между деревянных домов, мрачного холма, леса и пруда, который и вовсе родил в его беспокойной голове историю, которой не было и быть не могло.

И всё-таки — он всегда возвращался сюда. Он — как пыль на подоконнике, как старая фотография, забытая на чердаке — был частью этого места, каким бы безумным оно ни становилось.

Поэтому его сюда так и тянуло. Не забыл он Марину — девчонку из соседнего двора, что, наверное, так и оставалась в селе. Света не интересовалась ничем, что происходило тут, потому что знала: если уехал — не оборачивайся, чтобы случайно не рассмотреть что-то, что повернёт тебя назад.

Потому, разбирая в доме сразу после похорон мамы, Света раздала иконы, сняла все её обереги — так яростно, что даже случайно вырвала один из них из дверного косяка вместе с гвоздём, — и выкинула засушенные травы. Она сделала это не для чего-то конкретного, а просто потому, что это в итоге и свело маму с ума, а потом — увело в лес. Это был её акт очищения. Своеобразное изгнание. Не демонстративное, а интимное, необходимое, чтобы убедиться, что прошлое не приползёт обратно по стенам, не залезет ночью в сон.

Когда гроб гулко стукнул о дно могилы, вырытой прямо у церкви, Света вздрогнула — не от звука, не из-за погоды, а из-за того, что было внутри. Все слёзы она выплакала ещё в первый день, когда ей только позвонили из полиции. Больше их не было. Осталась только тянущая внутри мысль — ледяная, цепкая, мокрыми лапами стягивающая внутренность немым вопросом.

Почему?

Почему Петя ей не сказал, что жизнь настолько не мила? Почему не поделился, не пожаловался, — почему вообще потерял умение жаловаться где-то там, на рубеже старого и нового тысячелетия?

Ответов не было, оставался только строгий распорядок дел и обрядов, которые необходимо было совершить. Всё шло по сценарию: несколько коротких слов от Николая, небольшая толпа. Люди говорили шёпотом, сдержанно. И был долгий, изучающий взгляд Веры, направленный на Свету с другой стороны могилы, в которую по очереди бросали горсть земли все, столпившиеся вокруг.

Вера при первой встрече напомнила Свете собственного брата: та же отстранённость, вина и непроходящая тоска во взгляде. Вроде и говорит спокойно, и выглядит так, как будто ничего не происходит, а всё равно — скользит в каждом её движении перманентная, гнетущая толика скорби. Света смотрела на неё и понимала, что сама такого не испытывает.

Потому что там — за границей этого полумертвого села, была жизнь. Яркая, шумная, испещрённая лицами, встречами и прощаниями, делами, радостями и печалями, улыбками и слезами, бесконечными пробками и списками, счетами и застольями. Там было всё, к чему Света стремилась и чего достигла: материальное благополучие, жизнь для себя, а не в жертву кому-то, успех и уверенность в завтрашнем дне.

А здесь — навечно законсервированные лица, пейзажи и интерьеры. В этом селе было ощущение, что время затекло в землю и там замерло. Настолько, что Свете, когда они сели за накрытый стол в Серёгином доме, показалось, что некоторые гости не менялись с тех самых пор, как она видела их в последний раз. Та же одежда, те же выражения лиц, даже слова звучали с тем же интонационным рисунком.

— Помянем, — сказал Григорьевич, поднимая рюмку.

Всё в нём казалось застывшим: и взгляд, и движение руки, и сам призыв. Вот — он, например, с этими его непроницаемыми глазами, выпученными, как у карася. Ему лет шестьдесят, наверное. Сколько ему уже шестьдесят? Последние лет тридцать?

Хотя, конечно, люди стареют в разном темпе. Кто-то уже и в сорок выглядит глубоким стариком. А кто-то, как Григорьевич, кажется, вообще отказывается двигаться сквозь время — застревает в одной и той же маске, с которой и ходит на все похороны.

А ещё Николай — который не спустился с холма и к поминкам не присоединился. Света никогда не видела его ни в чём, кроме его чёрной рясы, и ни с каким другим выражением лица, кроме сканирующего и возвышенного над суетой поместных проблем. Он вроде менялся, да. Но слабо, будто течение лет было для него менее неумолимо, чем для остальных. Он напоминал тень — всегда где-то рядом, но никогда — с тобой.

— Хороший был человек, — неожиданно раздалось где-то слева.

Марта. Всю жизнь забитая, постаревшая Марта. Сгорбленная, выцветшая. Сын её рядом — очередной, наверное. Вроде похож чертами лица на предыдущих. Света всегда видела рядом с ней маленького мальчика, но не рассматривала особо. Каждый раз мальчик. Один и тот же. Или разные, но похожие? Кто знает. И куда деваются выросшие сыновья?

Кто-то сбоку фыркнул. Это Соломонида — та самая, что говорила, что маму «лес забрал», когда ту только начали искать. Что забыла тут — бог весть. Просто сидела и металась взглядом по лицам окружающих. Склочная, вредная женщина. Никто её не звал — а пришла. В её лице было что-то звериное: слишком прямой нос, двухцветные глаза, вечно поджатые губы. Её движения были резкими, словно она постоянно готова была вскочить, если что-то пойдёт не так, как хочет она.

Здесь вообще было принято приходить, когда не звали: распахивать калитку, усаживаться за стол, встречать и провожать каждого в селе всем вместе. Света ненавидела это. Она и в городе нечасто звала гостей, предпочитала встречаться на нейтральной территории. Мой дом — моя крепость, так ведь говорят? Вот Света так и считала, и не хотела, чтобы в её радость или горе влезали толпой. Но тут — так принято.

И это единственное, во что Света продолжала верить. Если принято — значит, так надо.

В углу стола, склонившись над пустой тарелкой, сидел Тихон — забитый мужик, который был таким ещё в далёкой Светиной юности. Его пальцы, скрюченные и перемотанные бинтами, беспокойно ёрзали по краю тарелки, словно вспоминали, как держать ложку.

А рядом с ним — Александра. Возвышенная, не от мира сего — она тоже была такой всегда. Пела на каком-то только ей известном в селе языке, ходила на окраину леса и долго стояла на опушке, вглядываясь в вечный полумрак деревьев. Красивая женщина. Могла бы