Я вижу тебя насквозь - Стаси и Элен Твенти

Граница, которую я так упорно пыталась провести между реальным и выдуманным, между кабинетом и домом, между текстом и жизнью, — растворилась.

Он просачивался. Он уже здесь.

И он уже жил не только в моей голове.

Глава 51

Наставник

Якорь исчез. Факты, на которые я еще пыталась опираться, рассыпались под пальцами, и реальность «кровоточила» так густо, что швы между внутренним и внешним перестали различаться.

Я сидела на полу в залитом солнечными бликами кабинете и ясно ощущала присутствие в углу: не зрением — чем-то более древним, первобытным. Он не показывался, но его ожидание сгущало воздух так ощутимо, будто это была тень с собственным пульсом. Свет больше не служил границей. Он лишь освещал место, где он стоял.

Я не могла пойти в «Гелиос». Я не могла видеть Марка. Я не могла видеть Ирину. Я не могла смотреть в глаза своим пациентам, зная, что я не могу помочь даже себе. Я не могла спать. Я не могла есть. Я была наедине с ним, и он побеждал.

Оставался последний путь. Я не могла пойти в обычную клинику. Я знала, что меня ждет. Я сама работала с такими. Острый психоз, бред, галлюцинации. Меня бы немедленно госпитализировали, накачали нейролептиками и превратили в овощ. Они бы «лечили» симптомы, не понимая причины. Они бы отняли у меня не только мой страх, но и мой разум. Они бы отняли у меня мою книгу.

Нет. Мне нужно было не лечение. Мне нужна была консультация. Совет того, кто никогда не смотрел бы на меня как на пациентку. Кто понимал метод, с которым я работала. Кто первым сказал мне: «Факты — твой якорь».

Мой ментор.

Он был единственным, кто меня понимал. По-настоящему. Он видел мою амбицию, мой голод, мою одержимость «первоисточником». Он единственный, с кем я могла говорить… не как доктор, а как исследователь. Наши отношения были полными взаимного уважения. Он единственный, чья реальность казалась незыблемой. Он — почти физическая земля под ногами.

Он поймет. Не запихнет меня в палату. Выслушает, все взвесит, разложит по полкам: перегрузка? Реакция на глубокую индукцию? Ошибка в методике? Он — тот, кто способен вернуть мне последний якорь. Последний шанс не просто выжить, а понять, чтобы дописать книгу.

Я натянула пиджак — на мне он висел, как на чужой вешалке. Волосы оставила как есть, не глядя в зеркало. Вышла из дома и направилась к старому корпусу Института психиатрии, где он работал.

Коридоры Института пахли не лимонным воском «Гелиоса». Они пахли вековой пылью, старыми книгами и дезинфекцией. Высокие, гулкие потолки. Скрипучий паркет. Здесь я училась. Здесь, в этих стенах, я выковала свою броню доктора Вероники. Здесь я верила в факты.

Теперь я чувствовала себя призраком, вернувшимся на место собственной смерти.

На кафедре меня встретила Тамара Павловна — незыблемая, как вечный мебельный гарнитур, который стоял здесь задолго до моего появления. Она подняла глаза поверх роговых очков, и в ее голосе прозвучало неподдельное удивление:

— Вероника Андреевна? Какими судьбами… Господи, да что с вами?

Я, должно быть, выглядела ужасно.

— Здравствуйте, Тамара Павловна. Мне… мне срочно нужно видеть профессора, — пальцы вцепились в край ее стола.

— Какого профессора? — брови сошлись на переносице.

— Моего! — выдох сорвался почти со стоном. — Моего наставника! Это… это экстренно.

Тамара Павловна медленно сняла очки. Ее взгляд стал жестким.

— А, этого. Так его здесь больше нет.

Холод. Тот самый, из кабинета Ирины Викторовны.

— Как… как нет? Он в отпуске? Заболел?

— Он уволился, Вероника Андреевна, — отчеканила она, как будто я была тупой студенткой. — Два месяца назад.

— Два… месяца… — губы еле шевелились.

— Да. Собрал вещи в один день и ушел.

— Куда? — голос сорвался. — Куда он ушел? В какую клинику? Мне нужны его контакты. Пожалуйста. Это не просто… это…

Теперь я уже не была врачом. Не была Вероникой. Я превращалась в Катю — испуганную, отчаянную, сломленную.

Тамара Павловна поджала губы.

— Вероника, я не могу разглашать личные данные.

— Вы не понимаете! — ладонь ударила по столешнице. — Мне… мне угрожает опасность! Мне нужно…

— Контактов он не оставил, — перебила она ледяным тоном. — Сказал, что уходит на новое место и сам свяжется с теми, кого посчитает нужным.

Ее взгляд уперся в меня, и в нем звучало не сочувствие, а осторожность. Страх. Она смотрела так, как смотрят на человека, готового сорваться.

— Пожалуйста… — прошепталось само.

— Мне больше нечего вам сказать, — она подняла трубку, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла в гулкий коридор, будто вывалившись из чужого тела.

Его нет. Он уволился. Исчез. Оставил меня.

Последняя дверь захлопнулась, и последний якорь оборвался. Мир стянулся в точку. Я осталась одна — абсолютно и бесповоротно.

Глава 52

Часы

Я не помнила дороги домой. Коридоры Института, скрипучий паркет, остановки, автобус — все слилось в одно размазанное пятно, будто мир превратился в декорацию, через которую меня протащили на огромной скорости. Сознание плыло в плотном тумане.

Его нет. Он уволился.

Эта мысль всплывала, тонула и снова всплывала, как сломанный буй в шторм.

Когда я очутилась в гостиной, квартира — место, где каждая вещь когда-то казалась защищающей меня оболочкой — вдруг предстала огромной, пустой и чужой. Последний якорь, последняя тонкая ниточка, связывавшая меня с прежним миром — с тем, где существовали факты, научная логика и твердая реальность — оборвалась.

Я почти бросилась к письменному столу, к ноутбуку, который был для меня лабораторией, тетрадью, исповедальней — местом, где рождалась книга. Открыла крышку, вошла в старую почту, в контакты, в архив университета.

«Профессор…»

Пальцы зависли над клавиатурой. Я пыталась ввести его имя — и споткнулась.

Я… не знала его. Я не помнила.

Я не могла. Вспомнить. Его. Имя.

«Это просто шок. Паника. Ты можешь вспомнить. Ты должна».

Я закрыла глаза, будто так легче было ухватить детали из недр мозга.

Всплыл его кабинет: запах старых книг и потертой кожи; кресло, которое скрипело, когда он откидывался назад; его голос — резкий, уверенный, звучащий в моей голове по сей день: «Факты, Вероника!»; его руки — длинные тонкие пальцы, отбивавшие терпеливый ритм по столешнице. Я помнила все это — четко, ярко.

А вот лицо…

Там, где должна была быть его внешность, зияла сплошная гладь. Размытое, бледное, безымянное пятно, лишенное черт и даже контуров.

Я резко отпрянула от стола, будто увидела нечто опасное.

«Нет. Нет,