Я вижу тебя насквозь - Стаси и Элен Твенти

превращается в стальную хватку. Я видела, как он наслаждается моим страхом. Ирина, Марк, Катя, скрип двери… все это было им. Он был не просто в моей голове. Он был везде. Он был тканью моей реальности, и он дергал за нитки.

Но как? Как он мог быть и Марком, и Ириной, и тенью в углу лифта Кати?

Ответ был один. Ужасный, холодный и абсолютно логичный.

Он не мог.

А я — могла.

Я, доктор Вероника Андреевна, могла. Мой мозг, мой больной, «кровоточащий» трансом мозг, мог это сделать. Он мог взять реального, живого, теплого Марка и натянуть на него маску Силуэта. Он мог взять банальную идиому Ирины и услышать в ней угрозу. Он мог взять скрип двери и превратить его в засов.

Это был не заговор. Это была не инфекция. Это был распад.

Я была больна.

Не «переутомлена». Не «в стрессе». Я была по-настоящему, клинически, безнадежно больна. Мой мозг продуцировал бред. Я больше не могла отличить реальность от галлюцинации. Я была не просто «сложным случаем». Я была тем, кого я сама бы немедленно госпитализировала.

Осознание этого не принесло ужаса. Оно принесло… тишину. Конец борьбы. Я проиграла.

Я медленно встала. Прошла на кухню. Села за стол. Мои руки не дрожали. Впервые за несколько недель они были абсолютно неподвижны. Я взяла телефон.

Я набрала в поиске «Городская психиатрическая клиника № 4. Стационарное отделение».

Я позвонила.

— Приемное отделение, — ответил усталый женский голос.

— Здравствуйте, — мой собственный голос был ровным, мертвым. Голос, которым диктуют некролог. — Я бы хотела записаться на первичную консультацию. Для последующей госпитализации.

— … Причина? — голос на том конце провода оживился.

Я сделала вдох. Якорь — это факты.

— Острое психотическое расстройство. Слуховые и визуальные галлюцинации. Бред преследования. Параноидальный синдром.

Пауза.

— Вы… врач? — спросила женщина.

— Была, — сказала я. — Когда я могу приехать?

— … Ближайшая запись на четверг. Восемь тридцать утра. 104 кабинет.

— Я буду.

Я послушно назвала свою фамилию и имя, дату рождения и адрес прописки. Попрощалась и повесила трубку. Все. Послезавтра в восемь тридцать утра моя жизнь, какой я ее знала, закончится. Они заберут меня. Они дадут мне таблетки. Они выключат свет в моей голове. Они убьют Силуэт — химически, грубо, навсегда.

Я сидела в тишине. И тут я посмотрела на дверь своего кабинета. Завтра меня начнут лечить. Завтра мой монстр, мой «первоисточник», моя муза — исчезнет. Его растворят в нейролептиках. И моя книга… моя книга останется без финала.

«Убей его», — шептал голос Nocturne_Fan у меня в голове.

Во мне что-то щелкнуло. Не страх. Не паника. Что-то другое. Холодная, ясная, кристальная ярость.

Я все равно иду в психушку. Я все равно больна. Мне больше нечего терять. Мое психическое здоровье? Я только что сама подписала ему смертный приговор по телефону.

Но я не отдамся им так. Я не позволю оставить мою книгу без финала.

Я встала. Я подошла к мусорному ведру и вытащила из кофейной гущи ключ от кабинета. Я отмыла его. Я открыла дверь. Зеленый огонек ИБП горел. Кресло ждало. Я должна была это закончить. Я знала финал, который требовала моя книга. Моя героиня должна была убить монстра. Я должна была вернуться. В последний раз. Не как жертва. Не как наблюдатель. Я должна была вернуться… и убить Силуэт.

Эта мысль была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Это было не просто «погружение». Это была не «инвентаризация». Это было… это была дуэль. Я собиралась пойти в его мир, в ту пыльную комнату, в то место, где он был хозяином, и объявить ему войну.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. Что, если он окажется сильнее? Что, если я приду его «убивать», а он… он просто будет ждать? Что, если это именно то, чего он и хотел? У меня был один шанс. Один ритуал. Одна ночь. Я села за стол и включила ноутбук. Мне нужен был скрипт. Скрипт не для жертвы. Скрипт для убийцы.

Глава 58

Пикник

Я не могла. Я сидела дома, глядя на запертую дверь кабинета. За ней была моя последняя глава. Моя смерть. Я должна была пойти туда и сразиться с ним. Но я была трусихой. Nocturne_Fan был прав. Я сломалась.

Я не пошла в клинику, сославшись на мигрень. Я не могла видеть ни Ирину, ни Марка. Я сидела в своей квартире, и она превращалась в ту самую «Запертую комнату». Я была в ловушке — между невозможным будущим (ритуалом) и невыносимым настоящим (паранойей).

К обеду моего «больничного» позвонил он. Я смотрела, как его имя светится на экране. Я сбросила. Он позвонил снова. Я сбросила. Он прислал сообщение. «Я знаю, что ты не больна. Я знаю, что ты прячешься. Хватит. Я у твоего подъезда. Спускайся».

Паника. Он здесь. Он знает. Я подбежала к окну. Его машина. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел прямо на мои окна. Он знал, что я смотрю. Он помахал. Не как Силуэт. А… просто, как Марк.

Я не знала, что делать. Прятаться было бесполезно. Я спустилась.

— Выглядишь ужасно, — сказал он вместо приветствия. Никакой улыбки.

— Зачем ты здесь?

— Я привез тебе еды.

Он кивнул на корзину для пикника на заднем сиденье.

— Я не…

— Вероника, — он прервал меня. Его голос был твердым, но не злым. — Хватит. Хватит сидеть в своей квартире и сходить с ума. Ты не больна. Ты просто напугана.

— Ты не знаешь, чего я…

— Мне плевать, чего ты боишься! — он повысил голос. — Я знаю, что тебе нужен один, черт возьми, нормальный день. Солнце. Воздух. Плохие бутерброды. Ты едешь со мной.

Это был не вопрос. Это был приказ. И, как ни странно, я почувствовала… облегчение. Кто-то другой принял решение.

Я долго колебалась. Эта часть меня, которая все еще хотела быть нормальной, которая помнила тот разговор в «Алхимии» и его тепло… она отчаянно хотела, чтобы он был просто Марком. Просто мужчиной, который привез корзинку.

— Хорошо, — прошептала я. — Один день.

Мы ехали из города. Светило солнце. Марк включил какое-то дурацкое инди-радио. Он не говорил о работе, не задавал вопросов. Он рассказывал о том, как в детстве пытался сделать воздушного змея. Я сидела на переднем сиденье. Я сняла свой пиджак. И я… я почти расслабилась.

Я заставила себя вспомнить, что мне вообще-то нравился Марк. Мне нравился его голос, когда он не был наполнен иронией. Мне нравилось, как солнце