Миры Роберта Чамберса - Амброз Гвиннет Бирс

— Я ухожу из этого дома. Сейчас же.

— Мы обе знаем, почему ты не можешь. К тому же на самом деле ты вовсе не хочешь уходить. Тебе вполне нравится наше уютное маленькое ménage à trois[13].

— Вы сумасшедшая.

— Уж кому бы говорить, дорогая Кассильда.

Улыбка миссис Кастень была куда страшнее любой угрозы ударить.

— Думаю, Камилла, уздечка для сварливых научит эту глупую девчонку следить за своим порочным языком.

Грохот грома вырвал её из оцепенения. Рефлекторно она попыталась вытолкнуть изо рта твёрдый резиновый шар, заполнявший его целиком, но не смогла и захлебнулась слюной. Полузадушенная кляпом, стянутым ремнями вокруг лица, она в панике рванулась, пытаясь сесть. Запястья и щиколотки были крепко зафиксированы, и, когда её глаза расширились от безотчётного ужаса, вспышка молнии за окном прокатилась светом по телу, распятому с раскинутыми руками и ногами, привязанному к латунным столбикам кровати мягкими кожаными манжетами.

Образы, слишком хаотичные и непостижимые, чтобы сложиться в связное воспоминание, взорвались яркими осколками в её расколотом сознании.

На неё силой натягивают смирительную рубашку, бросают в мягкую камеру, а дверь начинают закладывать кирпичами… нет, это какой-то странный корсетный аппарат, отгибающий шею назад, сдавливающий живот, а руки болезненно зашнурованы за спиной в единую длинную перчатку… Камилла помогает ей надеть платье из атласа, бархата и кружев, а затем — мягкий кожаный капюшон, который застёгивают вокруг её головы, пока её ведут к виселице… медсёстры держат её, пока доктор Арчер проникает в неё чудовищным шприцем, наполненным мерзким ядом, а миссис Кастень силой вливает ей в горло жёлтое укрепляющее средство, зажав её лицо между своими бёдрами… губы Камиллы в крови, когда она отрывается от поцелуя, а её клыки — иглы для подкожных инъекций, впрыскивающие яд, высасывающие жизнь… её катят в камеру пыток, где ждёт доктор Арчер («Это всего лишь фронтальная лоботомия, чтобы снять давление с этих двух поражённых долей») и вонзает окровавленный скальпель глубоко между её бёдер… её привязывают к металлическому креслу в камере смертников, заталкивают резиновый кляп между зубами и ослепляют кожаным капюшоном, а доктор Арчер хватается за толстую чёрную рукоять рубильника, тянет её вниз, и ток раздирает её нервы… она стоит обнажённая, в кандалах, перед судьями в чёрных масках, а доктор Арчер злорадно демонстрирует огромную иглу («Всего одна инъекция моего эликсира — и ещё две недели она совершенно безопасна»)… медсёстры в резиновых передниках удерживают её извивающееся тело на алтаре, пока доктор Арчер поправляет маску палача и вонзает электроды ей в грудь… «Всего один укол моего проликсина — и ещё две недели она совершенно вменяема»… потом судья в парике, маске и чёрной мантии обрушивает плетёный хлыст и кричит: «Её нужно запереть навсегда!»… она срывает маску, и доктор Арчер кричит: «Её нужно навсегда запереть внутри!»… она срывает маску, и миссис Кастень кричит: «Её нужно навсегда запереть здесь!»… она срывает маску, и её собственное лицо кричит: «Её нужно навсегда запереть в тебе!»… потом Камилла и миссис Кастень ведут её обратно в камеру, привязывают к кровати и силой заталкивают резиновый кляп между зубами, а миссис Кастень поправляет хирургическую маску, пока Камилла закрепляет электроды на её сосках, и ток врывается в неё, и мозг кричит и кричит, но никто не слышит этого крика… «Думаю, её больше не нужно держать под лекарствами». Миссис Кастень улыбается, и губы у неё яркие от крови. «Теперь она одна из нас. Она всегда была одной из нас»… и они оставляют её одну во тьме, обещая: «Завтра начнём снова», — а эхом звучит: «Ещё две недели она будет в порядке».

Она застонала и забилась на грязных простынях, пытаясь вырваться из образов, брызгавших из измученного мозга, словно зловонный гной.

При следующей ослепительной вспышке молнии её обнажённое тело выгнулось над матрасом в судорожной дуге, а крик, заглушённый кляпом, прозвучал как первый мучительный вопль новорождённого. Спазм прошёл. Она безвольно рухнула обратно на промокший матрас. Рука, скользкая от пота и крови, расслабилась и выскользнула из мягкой манжеты до конца. В темноте она спокойно посмотрела на освободившуюся руку — внезапно успокоившись, потому что знала: прежде ей уже не раз удавалось выскальзывать из наручных фиксаторов. Под напором бури огромный дом лежал во тьме и безмолвии. Свободной рукой она расстегнула манжету на другом запястье, затем ремни, удерживавшие кляп, и крепления на щиколотках. Ступая не громче призрака, она соскользнула с кровати и пересекла комнату. Вспышка молнии выхватила из темноты обветшавшую мебель и беспорядочно разбросанные фетишистские наряды и приспособления, но она распахнула окно и посмотрела вниз, на чёрные воды озера, увидела, как волны облаков разбиваются о подножие утёса, и когда отвернулась от этого видения, она уже понимала, что именно видит, а улыбка стала улыбкой ламии.

Подобно бесплотному духу, она скользила по тёмному дому, проходя через безмолвные комнаты, коридоры и лестницы. Добравшись до кухни, она нашла то, что, как она знала, было ключом к тёмной тайне, удерживавшей её здесь. Она сжала его в руке. Пальцы помнили, каков он на ощупь.

Лицо Камиллы напряглось от внезапного страха, когда она проснулась от пальцев, зажавших ей губы, но не стала сопротивляться, увидев разделочный нож, почти касавшийся её глаз.

— Что случилось с Констанс?

Пальцы ослабли, позволяя ей шептать, но нож не дрогнул.

— У неё был тайный любовник. Однажды ночью она выбралась через окно гостиной и убежала с ним. Миссис Кастень не проявила к ней никакой жалости.

— Теперь спи, — сказала она Камилле и нежно поцеловала её, одним быстрым движением освободив — движением, которое рука помнила сама.

В темноте спальни миссис Кастень она остановилась возле неподвижной фигуры на кровати.

— Мама?

— Да, Констанс?

— Я вернулась домой.

— Ты мертва.

— Я вспомнила дорогу назад.

И она показала