Трясина - Борис Айроевич Саркисов

— Здравствуйте, Жан? — мягким голосом встретила его Зинаида. — Как хорошо, что вы пришли.

Бледное лицо в тусклом свете, запах духов и легкий шелест пышной со складками юбки делали ее манящей, желанной.

— Ждали? — он посмотрел на нее.

Она схватила Жана за руку, потянула его за собой в уютную гостиную, освещенную высоким торшером из темной бронзы. Комната была прекрасно обставлена: глубокие мягкие кресла, диван, покрытый бежевым гобеленом, персидские ковры, застилавшие стены и пол, репродукции картин Левитана в позолоченных рамках.

— Ждала, как видите, — Зинаида сделала жест в сторону приземистого журнального столика, накрытого на двоих и, произнеся «Я сию минутку», скрылась в дверях. Столик был заставлен холодными закусками, фруктами в хрустальных вазах, бутылкой шампанского, И над всем этим возвышались три горящие свечи.

Она появилась с двумя тарелками.

— Горячее готово, — сказала Зинаида, выкладывая на стол жареную картошку с мясной подливой. — Это чтобы больше не отвлекаться.

Видя, что Жан с любопытством разглядывает ее, она снова взяла его за руку, подвела к креслу и усадила. Сама же устроилась напротив, на диване, по-домашнему поджав под себя ноги. Гость вытащил пачку «Бонда», предложил ей.

— Нет, у меня свои, дамские, — она достала из кармана широкой юбки пачку.

Оба закурили.

— Чувствуйте себя так, как если бы вы встречали меня у себя дома, — сказала она. — Можете открывать шампанское.

— А где обещанный коньяк?

Она медленно поднялась, подошла к бару.

— Коньяк или водку?

— Какая разница, — он с безразличием пожал плечами. — Впрочем, предпочитаю водку.

Зинаида достала и то, и другое. Наливая водку в его бокал, она так низко наклонилась, что он почувствовал прикосновение округлых грудей, ощутил запах ее тела, и у нега заколотило сердце. Потом она возвратилась на место.

— За начало нашего сотрудничества? — спросил он, поднимая бокал.

— Не возражаю, — оживленно откликнулась она.

Жан осушил бокал и почувствовал, как водка медленно заволокла и расслабила его. Стало намного уютнее, ощущение неловкости отступило. Тусклый свет торшера, казалось, поглощался темной мебелью, персидскими коврами и рельефными обоями. Из головы выветрились события сегодняшнего дня, будто их вовсе не было. Он открыл шампанское… Пробка пулей вылетела и рикошетом от потолка ударилась об ковер. Фужеры наполнились и заискрились пенистым напитком.

— Сперва я допью коньяк. — Она посмаковала его, потом тоже опрокинула в себя и запила шампанским.

— Так с чего начнем? — спросил он.

Вы, Жан…

— Ты, Жан, — прервал он ее, — Так будет проще и по-домашнему.

— Что ж, можно, — согласилась она. — Ты, Жан, в прошлую встречу выудил из меня мое прошлое. Настал твой черед.

Жан снова разлил коньяк.

— А что о себе?

— Ну, чем увлекаешься, какой твой излюбленный цвет, любишь ли ты искусство, мороженое и тому подобное. И о жизни, главное, у тебя есть кто?

Он пожал плечами.

— Хорошо, попробую, ведь на этот раз ты хозяйка положения. Люблю все голубое, мороженому предпочитаю крепкий чай, обожаю детективы, — не отводя от нее глаз, сказал он.

— Жаль, — лукаво пролепетала Зинаида.

— Чего тебе жаль?

— Ты любишь все голубое, а у меня глаза зеленоватые.

— Но с голубой подсветкой, — улыбнулся он. — А это многое меняет. Что же касается моей жизни, то она слишком прозаична. В пору юности я был любим и холен родительским вниманием. Но жизнь оказалась штукой коварной. Сиротство пришло вдруг, в одногодье. Моего отца, полковника милиции в отставке, убили прямо в подъезде собственного дома какие-то ворюги.

— Это и предопределило твой выбор профессии?

— В какой-то степени. Вслед за этим ушла мать — скончалась от сердечного приступа. А мой брат Артем в этот год куда-то исчез, и только спустя полгода получил от него письмо из Швеции. Оставшись один, поступил на юридический факультет и стал работать в следственном отделе. Одновременно занимался в боксерской секции, дошел до кандидата в мастера… Знал, что это пригодится в работе. Был женат, но через год совместной жизни разошлись.

— Почему? — живо поинтересовалась она.

— Выяснилось, что она не способна рожать, а ребенок, по моему твердому убеждению, главный стержень семейного благополучия. — Улыбнувшись, изрек: — Шекспир был прав, говоря, что лучше быть хорошо повешенным, чем плохо женатым… Словом, обычная жизнь, сплошная проза. У тебя еще имеются ко мне вопросы?

— Имеются, — допив остатки спиртного, сказала она. — Ты приглашаешь меня к сотрудничеству, а я топком не знаю, чем ты занимаешься.

Жан не стал скрывать о своих делах и заботах, поведал в общих чертах о расследовании, о жертвах, которые следуют одна за другой.

— Ты дважды упоминал имя Колымея, — задумчиво проговорила она.

— Я слышала о нем. И не раз. Это ведь отец Рэма — он говорил о нем, называя того безнадежным мистиком и колдуном, возомнившим себя титаном современной мысли и тому подобное. Он не любил отца и говорил об этом открыто. Тот погиб, кажется, утонул… Впрочем, стоп! — внезапно она вспомнила. — Ко мне в фотоателье приходила довольно милая девушка со странным именем — Кассандра. Она принесла старенькую фотографию женщины и попросила увеличить для рамки тридцать на двадцать. Я обратила внимание на обратную сторону карточки. Там было написано от руки: «Колымею от Катерины на вечную память».

— Ты записала ее адрес? — поинтересовался Жан.

— Конечно. Он у меня там, в ателье. Из разговора с Кассандрой следует вывод, что ее отец жив. Но тот ли это Колымей, понятия не имею. Зато прекрасно знаю, что у Рэма никакой сестры не было.

— Я же говорил, что ты можешь быть полезной следствию! — воскликнул Жан, пожимая ей руку.

— Но это так себе, второстепенный факт. Как я понимаю, он ничего не значит для следствия.

— Зато мой напарник, Вадимом его звать, так не считает. Начитавшись всякой мистической литературы, он вбил себе в голову, что полтергейст реальность.

Она непонимающе посмотрела на Жана.

— Ну, помешан на всяких там явлениях, которые происходят в быту не без помощи духов. Мне кажется, он находится под впечатлениями событий двенадцатилетней давности.

— Как?

— Догадываюсь, что он ищет какую-то мистическую связь между гибелью Колымея и исчезновением трупа его сына.

— Все это я назвала бы чушью и нелепицей, если бы…

— Что — если бы?

— Если бы сама не видела покойника на ногах, вполне живого и ходячего.

В ответ Жан махнул рукой:

— Да черт с ними, колдунами, пора делом заниматься, — и он снова наполнил бокалы. — Лучше пропустим еще по одной за благополучие Зинаиды.

Они выпили.

— Спасибо, — сказала она все тем же мягким голосом, — но мне кажется, что мое благополучие