Как продать дом с привидениями - Грейди Хендрикс

class="p">Они поели рано, люстра над обеденным столом в гостиной едва сдерживала тени, и впервые Марк ел с ними, а не до этого. Луиза не любила это новшество, потому что оно заставляло ее родителей ссориться. Марк плюнул кусочком курицы на пол, и они стали спорить о пятисекундном правиле. Ее папа спросил, почему Луиза должна есть кесадильи, которые ей явно не нравились, вместо куриных наггетсов с Марком. Ее мама и папа пикировали друг друга, туда и обратно, пока голова Луизы не начала болеть.

Позже, уложенная в постель, Пупкин сказал:

«Пупкин не любит это. Нет, нет, нет. Этот малыш не годится. Он все меняет. Это злит Пупкина».

— Перестань, — прошептала Луиза в темноте, потому что ей не разрешалось говорить, что она не любит своего младшего брата.

«Это злит Пупкина так сильно», сказал Пупкин.

— Ты меня пугаешь, — сказала Луиза.

«Иногда Пупкин так злится, что хочет сделать что-то плохое».

— Не говори этого, Пупкин, — сказала Луиза, чувствуя, как по ее глазам текут слезы, а затем скатываются по вискам. — Я люблю тебя, Пупкин. Я не хочу, чтобы ты злился. Марк уже большой, поэтому он может есть за столом. Мама говорит, что это нормально.

Пупкин молчал до конца ночи, но Луиза знала, что он зол.

Сначала она думала, что это ее вина. Каждое утро она просыпалась и находила своих друзей разбросанными по полу, лицом вниз, и Пупкина на одной из ее рук. Когда Луиза извинялась и спрашивала, что произошло, Буффало Джонс, Красный Кролик, Хеджи Хогги и Дамбо хранили молчание, но это не казалось приятным молчанием. Казалось, что они слишком напуганы, чтобы говорить. Они боялись Пупкина. Вместо того, чтобы злиться на него, Луиза начала злиться на своих других мягких игрушек, потому что она тоже начала бояться Пупкина.

— Почему вы позволили ему вытолкнуть вас из кровати, глупый кролик? — спрашивала Луиза, тряся Красного Кролика с каждым словом. — Вы должны были остаться под одеялом. Вы плохой кролик. Плохой, плохой кролик.

Затем она повернула Красного Кролика к стене в качестве наказания.

Пупкин разбудил ее посреди ночи, прижимаясь к ее лицу, как холодная, влажная вещь, извиваясь против нее всю ночь, будив ее всеми своими движениями. Наконец, в одну ночь, уставшая и раздраженная, Луиза приняла меры. Поскольку Пупкин был самым трудным для объятий, Луиза любила Дамбо больше всего, и когда она вернулась из ванной и нашла его на полу с оторванной головой и Пупкиным, сидящим на ее подушке, Луиза почувствовала, как через ее тело пронзила ее злость.

— Ты плохой! — прошипела она, схватив Пупкина и унеся его в шкаф. — Никто другой! Ты занимаешь все место и выталкиваешь всех. Плохой Пупкин. Тебе нужно наказание.

Она толкнула его в пластиковый контейнер в нижней части шкафа, затем закрыла створки, и, используя всю свою силу, растянула резиновую ленту через две ручки, чтобы закрыть их. Затем она снова прикрепила голову Дамбо и осторожно залезла в кровать, прижимая его к себе.

Луиза проснулась в темноте. Оранжевый всплеск от уличного фонаря снаружи создал лужу в середине ее пола. Она снова услышала шум, который ее разбудил, мягкий стук полой пластмассы, осторожное гремяние игрушек из ее шкафа.

Что-то мягко стукнуло по нижней части дверей ее шкафа. Темнота затуманила ее зрение, и она увидела створки через рой черных мух, но подумала, что увидела, как одна из дверей начала раскачиваться взад и вперед, испытывая прочность резиновой ленты.

«Пожалуйста, держись, пожалуйста, держись, пожалуйста, держись», подумала она про себя, раз за разом, потому что она знала, что это Пупкин и что он очень зол. Она могла чувствовать его злость по всей комнате.

Она оторвала взгляд от двери шкафа, бросив взгляд на своих друзей, единственных, кто мог ей помочь, и весь ее слизь высох, а во рту появился песок: они все стояли лицом к стене. Они повернулись к ней спинами. Никто из них не мог противостоять Пупкину. Луиза была одна.

На другой стороне комнаты резиновая лента лопнула, и дверь шкафа издала приглушенный звук, когда она открылась на своих рельсах. Она не стала смотреть. Она не хотела видеть Пупкина. Если она увидит Пупкина, она умрет.

«Я могу бежать к двери», подумала она. «Я быстрее Пупкина, у него нет костей, его ноги слишком мягкие».

Она сбросила одеяло и села, но было слишком поздно.

В мгновение ока Пупкин бросился через черную щель между открытыми дверями шкафа, его тканевое тело было согнуто низко к земле, он быстро бежал на своих коротких руках и ногах прямо к кровати. Затем он исчез, и она услышала медленный скрип в конце ее кровати, и ее одеяло сдвинулось, спустилось, стало тяжелее, и верхняя часть головы Пупкина поднялась над концом ее кровати, и затем у Пупкина появилась одна мягкая маленькая рука на ее лодыжке, и он потащил себя вверх по ее телу, его черные глаза были устремлены на ее глаза.

Его тело двинулось по ее телу с отвратительным изгибом, и оно почувствовалось тяжелым. Она зажмурила глаза, когда его вес переместился на ее бедра, протянулся через ее колени, вверх по ее животу и затем по ее ребрам. Он наконец остановился и она почувствовала, что он устроился прямо под ее подбородком, прижимая ее к горлу, затрудняя глотание.

«. . . пожалуйста . . . пожалуйста . . . пожалуйста . . .» прошептала она. «. . . пожалуйста . . . пожалуйста . . . пожалуйста . . .»

У нее не было выбора. Она открыла глаза. Лицо Пупкина с маниакальной улыбкой смотрело на нее с расстояния двух дюймов. У него был тот же маленький черный язык, тот же курносый нос, то же бледное лицо, но что-то еще смотрело на нее через эти черные глаза. Что-то, что она не контролировала, и Луиза знала, что она одна в своей комнате с чем-то действительно опасным.

Лицо Пупкина искривилось и сложилось изнутри, и затем издало ужасный пустой звук, и его маленький рот открылся шире, чем она когда-либо видела. Луиза подняла руки к подбородку, чтобы держать их подальше от Пупкина, и теперь он наклонился вперед и схватил пальцы ее правой руки своими тупыми руками и опустил свой зияющий рот на конец одного из ее пальцев. Внутри его рта чувствовалось так холодно. Луиза попыталась отдернуть палец, но Пупкин укусил. Сильно.

Края его рта оказывали постоянное, все возрастающее давление на кончик ее пальца, за пределами того, что, по мнению Луизы, она могла