Страшные сказки о нечистой силе - Автор Неизвестен -- Народные сказки

Долго ли, коротко ли добрались они до высоких гор; стоят горы каменные, выше облаков… «Спасибо тебе, царевич, – говорит Горыня, – век твоей услуги не забуду». И давай горы ворочать, с землей ровнять. «Да пойдем дальше, – говорит царевич, – там горы куда выше этих». «И до тех доберусь, сперва дай на этих плечи поразмять».

Добрался царевич с Дубыней до дремучих лесов – во все стороны леса раскинулись без конца-края, стоят дубы вековые, кряжистые. «Ой, благодарствую тебе, царевич, – говорит Дубыня, – по век я твой должник за твою услугу». И давай дубы с корнями выворачивать да раскидывать.

Ехал еще, ехал царевич и посреди тех лесов дремучих увидал избушку; стоит избушка, поворачивается. «Стань-ка, избушка, по-старому, как мать поставила!» – говорит царевич. Избушка повернулась к нему дверью. Он смотрит: сидит в избушке на печке Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок врос, сама зубы точит. «Фу-фу-фу, – говорит Яга, – человечьего духа здесь слыхом не слыхать, видом не видать, а вот человечья кость сама въявь объявляется! Войди-ка сюда, добрый молодец».

Царевич не убоялся, вошел, а за ним и его собаки. «Ой-ой, – говорит Яга, – да ты вот с какими сторожами… Куда путь держишь?» Рассказал ей царевич. А Яга – она его названой сестре родной теткой приходилась – угостила его, напоила, накормила, спать в мягкую постель уложила да и давай его собак отманивать. Только те, как легли около хозяина, так и не отходят… Не удалось Яге на этот раз. «Ну, – говорит она себе, – уж я как-никак исхитрюсь, а этих псов изведу: при них дорогой племяннушке этого молодца не осилить».

Наутро поехал царевич дальше. Откуда ни возьмись выскочил из кустов заяц. «Вот, – говорит царевич, – и завтрак будет. Ну-ка, Харам, Хурум, поймайте его!» Кинулись собаки за зайцем; гнали-гнали, вдруг вскочил заяц в пещеру, собаки разогнались – за ним… Заяц пропал, словно сквозь землю провалился, а за собаками двенадцать железных дверей захлопнулись. Стали собаки двери грызть, на белый свет хозяину в помощь прогрызаться.

А царевич подождал-подождал своих собак и поехал дальше. «Ничего, – думает, – по следу меня найдут, догонят».

Въезжает он в родную землю – страшно посмотреть: все съедено. Ни человека, ни зверя, ни птицы нигде нет; от сел и городов только каменные стены остались. Приехал в стольный город, где с отцом, с матерью жил, – то же самое. Только и живого, что старик кузнец да сестрин конь – кляча чуть двигается, да сама сестра-ведьма.

Вышла сестра брата встречать, ввела во дворец царский и сейчас же опять наружу выбежала. Вошла опять, а у самой губы в крови: «Что это, братец, – спрашивает, – ваш конь, никак, об трех ногах?» Царевич выглянул в окно – у коня его уж одна нога отъедена.

Так и сидит брат во дворце, а сестра – то выйдет, то опять войдет – глядь, а конь царевича уж весь съеден. «Посидите, братец, – говорит ведьма, – на гуслях поиграйте; я пойду сготовлю, чем вас попотчевать». А сама побежала к кузнецу свои железные зубы точить – за этим только и кузнец не съеден остался.

Царевич сидит, бренчит кое-как на гуслях. Вдруг выбежала из-под полу мышка: «Ох, беги скорей царевич! Ведьма зубы точит; придет – съест тебя! Давай я за тебя поиграю». Побежал царевич в конюшню, вскочил на ведьмину клячу и давай ее железным прутом нахлестывать.

А мышка бегает по гуслям, струны бренчат. Подошла ведьма под окно, послушала: играет. Опять побежала к кузнецу; точила-точила зубы – выточила. Вбежала во дворец, глядь – а там никого нет, только мышонок в нору юркнул.

Разозлилась ведьма, заскрипела зубами и кинулась царевича догонять… Хоть она пешая, а он конный – да что это за конь, насилу ноги волочит. Вот-вот ведьма догонит…

Тут как раз Дубыня дубы рвал. Увидал он царевича в беде – его пропустил, а перед ведьмой давай дубы валить на дорогу, целую гору накидал – ведьме нет проходу. Стала она путь прочищать, грызла-грызла, продралась и опять в погоню кинулась. Вот догоняет царевича, еще немножко – и смерть ему неминучая…

Тут Горыня горы ворочал; увидал Горыня ведьму, ухватил самую высокую гору и повернул как раз ведьме на дорогу, а на ту гору другую взвалил – птице не перелететь. Кинулась ведьма сквозь гору себе дорогу прогрызать; грызла-грызла, насквозь прокопалась и опять за царевичем гонит. Завидела его: «Не уйдешь, – кричит, – теперь от меня!»

Вдруг, откуда ни возьмись, налетели царевичевы собаки. Успели они двенадцать железных дверей прогрызть и прибежали хозяину на выручку. Кинулись собаки на ведьму, вмиг ее по клочкам разорвали… Одна голова с железными зубами осталась – не могли с ней ничего собаки поделать.

И катится та голова за царевичем, лязгает зубами…

А царевичу уж близко – вот он, дворец Солнцевой сестрицы, рукой подать…

Вдруг налетела ведьмина голова и впилась коню в спину зубами… Обратился царевич ясным месяцем и взлетел ко дворцу Зари-Заряницы, Солнцевой сестрицы, – до того времени на земле месяца не было…

С той поры стал он месяцем, собаки – его охраной, а ведьма – лютым врагом месяцу. В год раза два засыпают верные собаки, и ведьма на месяц накидывается. Темнеет месяц. Начнут на земле люди кричать, стрелять – проснутся верные псы и оттащат от хозяина ведьмину голову. Опять месяц светлеет.

Ученые люди это месячным затмением зовут.

Искушение

Жили себе муж с женою, люди молодые, работящие. И достаточек у них был, по-крестьянски – порядочный, и ребеночка им дал Бог, и жили они между собой дружно, в любви и согласии. Бога поминая да нищих-убогих не забывая.

«Эге-ге, – говорит однажды себе нечистый. – Так разве можно! Не похвалит меня мое начальство, если я этого мужа с женою мирно жить оставлю». Сейчас подвязал он себе веревочкой хвост к ноге, чтоб не топырился, надел на голову высокую городскую шляпу, на лапы господские рукавички – и идет себе с палочкой, будто важный барин гуляет.

Идет вечерком мимо хаты того мужа с женою, увидал, что они сидят на завалинке, и поздоровался: «Здравствуйте, добрые люди!» Те, как водится, отвечают: «И вам дай Бог, чего себе желаете!» Хоть от тех слов нечистого совсем в дугу скрючило, однако он остановился и присел около, на завалинке.

И хитрые же эти черти! Стал он мужа с женою обо всем, об их житье-бытье расспрашивать да так ласково, будто и вправду им добра желает. Ну те и поверили, а особенно баба раскисла – давай нечистому все свои бабьи беды рассказывать: и платок-то себе новый она никак купить не может, и башмаки с заплаткой ей в праздник приходится носить, и то и се…

«Очень вы мне