Мизгирь - Елена Ликина

Дуня заверила козу, что все поняла, и, прихватив помалкивающую самобранку, отправилась в баню.

Когда в лицо повеяло влажным жаром, захотелось сдать назад, но невидимый банник схватил за руку и втащил внутрь. Самобранка заверещала негодующе, когда чьи-то мохнатые лапы выдрали ее у Дуни.

— Будешь орать — на кусочки изорву… — почти ласково промурлыкал голос, и скатерка закашлялась.

— Осторожнее! Пожалуйста! Это ценная вещь! — заступилась Дуня за тканьку. — Её бы простирнуть. И по возможности вывести пятна.

— Простирнуть? — голос скатерки сорвался на крик. — Я вам что, старая ветошь? Мне спа обещали. И массаж!

— Будет тебе массаж, — прогудел банник насмешливо. — Ежели загадку разгадаешь.

— А не разгадаешь — на ленточки подеру-у-у… — угрожающе провыло над потолком. Длинная, нескладная, с горящими глазами-угольками банница показалась на миг и пропала.

— Меня нельзя на ленточки. Я самобранка! — голос скатерки дрогнул. — Если спа мне пондравится — накрою для вас царскую поляну: первое, второе и конпот!

— Давно я конпота ни пивал… — мечтательно выдохнул банник. — Уговорила! Слушай загадку: в поле, в покате, в каменной палате сидит молодец, играет в щелкунец, всех перебил и царю не спустил!

На некоторое время воцарилась тишина. А потом скатерка нахально потребовала «помощь зала».

— Обойдешься! — довольно проскрипела банница. — Сейчас я тебя!

— Хватит! — не сдержалась Дуня, пустая трескотня начала действовать на нервы. — Я знаю ответ. Это веник. Сворачивайте базар. Пора заниматься делом.

— Ишь, как заговорила… — зашипела банница, но банник рыкнул, чтобы заткнулась.

— Простирнем твою самобранку, хозяйка. Сейчас жиганята займутся. А ты проходи к табуретовке, для обряда давно все готово.

Дуня поблагодарила и прошла на середину комнатушки, где на табурете лежали влажные от пара деревянные рамы. На протянутом во всю стену полке́уже бурлила вода в тазу, и тихо потрескивали стекла.

— Сейчас прокалятся — и начнешь, — шепнуло сбоку, а под ноги подкатилось обугленное поленце.

— Очерти круг! — последовало новое указание.

Дуня принялась чиркать по деревянным доскам, стараясь, чтобы табурет оставался внутри.

— Не оборачивайся. Молчи. — прошипело в спину. — Все тебе подам. Ты жди и не торопи!

Дуня кивнула.

Значит круг для банницы не помеха. То и хорошо. Дуня очень рассчитывала на ее помощь, поскольку имела самые смутные представления про ритуал. Наделась, конечно, что родовая память подскажет нужное, но мало ли что…

Дверь неприятно скрипнула, затопали шаги, послышался хрипловатый говорок.

— А ну, не галдите! — рявкнула банница сердито. — Пришли глядеть — так глядите, а нам не мешайте!

В густой дымной завесе замелькали огоньки свечей, задвигались какие-то тени. Застрекотали, зачирикали жиганята. И банник прогудел недовольно, пытаясь их угомонить.

— Принимай! — банница подала Дуне выдержанные в воде стекла.

— А поплевать… — начала было Дуня, но ее перебило недовольное шипение: «Поплевал ужо. Вставляй в рамку!»

— Спасибо…

Влажные стекла скользили, и Дуня едва не упустила их на пол.

Затряслись руки. Пот залил глаза. От чада и духоты перехватило дыхание.

Дуня покачнулась, а по ногам немедленно мазнуло чем-то пушистым и мягким, что-то быстро зачирикал невидимый жиганенок. Кто-то запрыгнул ей на голову, промокнул хвостом вспотевший лоб. Кто-то слегка поддернул за короткую косицу, отвлекая от панических мыслей, и засмеялся.

Неожиданная помощь подействовала благотворно. Проморгавшись, Дуня смогла бережно уложить стекла на табурет, подняла первую раму, подставила к ним, примериваясь. Ладони начало знакомо покалывать, и Дуня поспешно приложила их к стеклам, позволяя силе выплеснуться… Когда на стеклах появилась тускло отсвечивающая амальгама, Дуня закрепила каждое в раме, и только задумалась — что использовать для прикрытия, как сзади подали вырезанные под размер полоски березовой коры. Справившись и с этим, Дуня протянула руку назад, попросив голик. И сразу ощутила приятную чуть шероховатую поверхность ручки.

Некоторое время Дуня водила голиком над зеркалами, певуче начитывая заговор. Слова, как и прежде, сами собой выныривали из глубин памяти, складываясь в странные фразы, которые она послушно повторяла вслух. Окончив начитку, Дуня, поколебавшись, плюнула на стекла, скрепив тем самым действие наговора.

Пламя свечей полыхнуло и погасло. Кто-то вздохнул, зашаркали шаги. После того, как брякнула дверь, выпуская собравшуюся публику, в бане сделалось светлее, и банница велела жиганятам отнести зеркала в дом.

— А ты ложись на полок, хозяйка. Не качайся, как береза под ветром, — банник скрипуче рассмеялся, и в спину Дуне последовал легкий тычок. — Сейчас веничком нахлестаю. И жизня наладится.

Баня действительно взбодрила Дуню. И домой она вернулась почти в хорошем настроении. На предложение Звездочки наконец-то поужинать, снова ответила отказом — очень уж не терпелось поискать через зеркала местонахождение мизгиря. И если повезет — увидеть Монаха.

Не обращая внимания на разворчавшихся помощников, Дуня принялась расставлять зеркала на столешнице, а в дверь загрохотало.

— Все свои на местах. Кого на ночь глядя принесло? — недовольно осведомилась Марыська, а с той стороны глуховато попросили: «Открывайте! Важное скажу!»

— Фима, ты что ль? — коза приоткрыла дверь, и в щель змеей протиснулась встрепанная соседка. Ошалело оглядевшись, направилась прямиком к Дуне и выпалила ей в лицо: «Пока ты тут ерундой занимаешься, Аглайка твои следы в печке сушит! Я самолично видала, как она их поутру из земли вырезала! Вы как раз наладилися куда-то, так она по свежей грязи и сработала. Прими меры, хозяйка, пока поздно не стало!»

Глава 17

Тётка Фима возбужденно восклицала и размахивала руками, а Дуня смотрела за нее — на притаившуюся у порожка тщедушную фигурку. Та казалась сотканной из теней и пыли, ярко выделялись лишь круглые глаза-пуговицы, прожигающие Дуню неприязненным взглядом.

— Предал! Предал! Предал! — поскрипело в голове. — Обокрал и предал! Надсмеялся!

— Нет… — прошептала Дуня, отказываясь принять очевидное. — Нет! Нет! Это не так!

— Так, так, так! Предал, предал, предал! — голос злорадно захихикал. — Обокрал и сбежал! Ему на тебя плевать, плевать, плевать!

— Нет… Он не мог… он не такой! — проскулила Дуня, пытаясь убедить в этом не голос — себя. Она вдруг почувствовала себя маленькой и никому ненужной девочкой, против которой ополчился весь мир.

Все опасения, все мысли про Монаха, которых она страшилась и подавляла,