Мизгирь - Елена Ликина

— Больше никого не нашла. Только какое-то старое тряпье.

— Что за тряпье? — Дуня пошла посмотреть и увидела застрявший среди стеблей свернутый рулончик тканьки.

— Это же… это скатерка Монаха⁇ — она подняла тряпицу и осторожно встряхнула.

В ответ раздалось громкое оханье, и пронзительный женский голос заверещал с надрывом:

— Осиротелааа я… осиротелаааа… одинокая… некому ненужная… бесхознаяяяя…

— Почему бесхозная? — шепнула Дуня онемевшими от нехорошего предчувствия губами.

— Потому как всеми брошенная и позабытая. Был у меня хозяин — да пропал. И стала я никому не нужной сиротинкой.

Глава 16

Добиться внятных объяснений от самобранки получилось не сразу. Оказавшись в Дуниных руках, бессовестная скатерка тут же позабыла про Монаха и затребовала себе спа-уход и прочие приятности. И только когда Дуня пообещала подарить ее водяному, сподобилась сообщить скудную информацию о том, что они «летели-летели, а потом — бах, и тишина».

— Все бока застудила под тем кустом! Наскрозь прознобилася на холодной земле! Еще прихвачу чего нехорошего, а кто спасать станет? — самобранка снова начала сбиваться на причитания.

— Не прихватишь. — оборвала ее Дуня. — Отнесу тебя в баню, там отогреешься.

— Какая ей баня, хозяюшка? — Марыська возмущенно засопела. — В болото поглубже макнуть, чтобы язык развязался!

— Ты лучше свой язык прикуси, советчица! — заверещала самобранка. — Зачем плохому научаешь?

— Уймись уже! — разнервничавшаяся Дуня щелкнула по тканьке, наслав на нее временную немоту. Но даже в таком состоянии неугомонная скатерка продолжила трепыхаться в руках, выражая свое негодование.

— Что думаешь, хозяюшка? Не водяной же Монаха уволок?

— Вряд ли водяной. Тут что-то иное. Помолчи, Марыся. Я попытаюсь понять.

Дуня сильнее сжала тканьку в руках и зажмурилась, вызывая в памяти образ Монаха.

Перед глазами тут же всплыло волевое мужественное лицо и уродливая, багровая полоса шрама.

Вот Монах улыбнулся ей на прощание. Вот помахал рукой и запрыгнул на бомку-коня. Они быстро понеслись вдаль, а внизу замелькали деревья леса, появились и сразу пропали развалины какой-то древней постройки, тускло взблеснуло зеленым заросшее ряской озерцо. Миновав его, бомка замер и начал стремительно падать. От его шеи тянулось вниз что-то тонкое… будто бы какая-то веревка…

Напрягшись, Дуня попыталась всмотреться в расплывающуюся картинку, но обеспокоенный голосок козы вернул ее в реальность:

— У тебя губы посинели, хозяюшка! И кожа пупырками взялася! Нельзя так над собой измываться! Слышишь меня⁇

— Я… я не измываюсь, Марыся. Я должна узнать… — Дуня потерла лицо, но никаких пупырок не обнаружила. Только губы неприятно стянуло корочкой коросты.

— Дома мазью смажешь и пройдет. — успокоила ее Марыська и с нетерпением осведомилась. — Ну что, показало тебе?

— И да, и нет. Там была какая-то веревка… Я не успела понять… Бомка стал падать. Где-то за озером, в лесу.

— Не лешак ли его сшиб? Хотя зачем ему? И он не будет бросать веревку, скорее — долбанет стволом. Веревка — то больше от человека. Хмм… В дальних лесах колдовки, конечно, проживают. Но зачем им веревки метать? За озером, говоришь? Как же бомка здесь очутился? Лучше бы его самого расспросить, хозяюшка. Может, попробуешь?

— Попробую, Марыся, — Дуня взяла в руки стеклышко. Положила на ладонь, тронула пальцем холодную поверхность и ощутила едва различимое биение. Подышала, стараясь согреть. Пошептала. Да все зря. Бомка не принял свой истинный облик, не откликнулся на ее зов.

— Не нравится мне это! Ох и не нравится! — заявила встревоженная Марыська. — Как бы не завелся в наших краях опасный чужак! Собирайся-ка домой, хозяюшка. Там станем думать.

— Да. Сейчас. Но прежде давай наберем тины…

Они выложили на камень откуп для водяного, начерпали несколько горстей зеленой тины в банку и заторопились домой.

Дорога назад показалась вечностью. Дуня все время думала о Монахе, Марыська помалкивала, то и дело поплевывая по сторонам и заметая за собой тропинку еловой веткой, чтобы никто не попытался преследовать. На резонное напоминание Дуни про непрогляд, коза обронила ворчливо, что он, конечно, защита неплохая, но подстраховаться будет нелишне.

В Замошье вошли уже под припустившим дождем, насквозь промокшие и замерзшие. Засуетившаяся Звездочка сразу заикнулась про баню, но Дуня отмела это предложение и, вручив ей скатерку, прямиком направилась к столу — собралась поискать в записях ведьмы рецепт мази из тины. Пока она перекладывала листы — Марыська пересказала остальным случившееся на болоте. Самобранка вымученно постанывала. Мышуха сопела. Поликарп Иваныч же с Хавронием до того разохались, что козе пришлось цыкнуть на них, чтобы «не растравляли хозяюшку».

Но беспокоилась Марыська зря — Дуня запретила себе отвлекаться на чувства и эмоции и действовала сейчас как слаженный механизм: внимательно изучила рецепт мази, повторила про себя очередность действий, попросив у Звездочки ненужную деревянную доску, вывалила на нее тину и аккуратно разровняла.

— Поликарп Иваныч!

— Аюшки? — сунулся поближе домовой.

— Поставь на печку, пускай подсушится.

— Так на солнушке лучше… — заикнулась было коза, но Дуня лишь отмахнулась.

— Успеет и под солнцем побыть. А пока пускай вберет жар от печи.

— Дня два нужно, хозяюшка…

— Подождем. Я вечером загляну к Панасовне, полечу пока руками.

— А с этой что делать? — Марыська подпихнула оставленную на полу у печки скатерку.

— В баню в собой возьму, после ритуала постираю.

— Массажу хочу. И спа… — сонно пробормотала пригревшаяся самобранка и зевнула.

Но Дуня ее не услышала, спросила у кикиморы про масло.

— Есть масло, хозяюшка. Сбила недавно.

— Отлично. Как тина просушится — смешаем ее с маслом, прокипятим и по банкам…

— Часть продать можно будет… — не удержалась от предложения коза.

— Можно и продать, — рассеянно покивала Дуня, не вникая в смысл сказанного. Все ее мысли были сейчас о Монахе.

— Ты бы сбросила на огонь, хозяюшка, — попросила Звездочка. — С болотины всякого могло нацепляться.

— Да, хозяюшка! Надо бы очиститься… — поддержала кикимору Марыська.

Пришлось исполнить требуемый ритуал — зашвырнуть в топку одежду, проговорить обережное заклинание.

Облачившись в очередное из многочисленных платьев бывшей хозяйки, Дуня положила стеклышко рядом с собой и попросила подать смотровое блюдечко.

— С бабкой Агапой свяжусь. Хочу кое-что прояснить. — пошептав на перстенек, Дуня пустила его по кругу, и почти сразу в центре проявилось застывшее словно маска лицо Агапы.

—