Ариец поневоле — 2 - Петр Алмазный

так и не понял. А, ладно, после разберемся. Я спрятал листок в карман, после этого кивнул Мигелю. Тот аккуратно сложил листы печатного текста и с помощью того же чайника привел конверт в первоначальный вид. Вручил его мне. Я даже поскреб ногтем печать, она плотно сидела на пересечении шпагата, словно никогда и не покидала своего места.

Отлично! Я собрался на выход. Мигель подал мне знак подождать и вручил что-то в картонной коробке. «Презент — Сувенир». Я не стал смотреть и уточнять, кому именно сувенир. Потом разберемся. На улице вспомнил про послание в руле. Зачем ждать, когда записку можно отдать прямо сейчас? Я стянул ручку, извлек записку, вручил Мигелю. Тот закатил глаза и покрутил пальцем у виска. В его длинной фразе опять прозвучал упрек и слово «конспирация». Но записку взял. Обремененный почтой и сувениром, но с сознанием выполненного долга я поехал прямиком в школу.

Доктор Вебер меня ждал, даже сделал выговор за задержку. Я склонил повинну голову и протянул ему сувенир. В коробке была рыба-шар. Не знаю, как она по-научному называется, но такая круглая и колючая. Надутая и высушенная, на веревочке.

Доктор, как ребенок, подарку порадовался. Как-то пристроил его над столом. На сорванную с горловины мешка печать даже и не посмотрел. Схватил пакет, адресованный Эгерду, сказал, чтобы я раздал письма ребятам.

Конечно, после раздачи писем я во все глаза наблюдал за Аксельбаумом. И четко определил, когда он перешел ко второй части послания от неистовой Хельги. Оказывается, рыжие не только бледнеют, но и умеют краснеть. Честное слово, рожа старосты вдруг стала пунцовой. Он дочитал до конца, воровато оглянулся по сторонам и принялся перечитывать письмо еще раз. И громко засопел. На лице его появилась похабнейшая улыбка. Ему это понравилось. Все ясно, нашли друг друга два сексуальных одиночества. Извращенцы!

Юрген опять получил сразу три письма, написанных разными дамами. Знать, положили на него глаз подружки Ангелины. Ну еще бы, такой красавец! Породу за километр видно. А я, наконец, прочитал письмо от Ангелики. Все та же милая дребедень про учебу и кулинарию, про визит эсэсовцев в школу — ни слова. Либо не придала этому значения, либо скрывает. Во рту снова пересохло. Черт бы меня побрал, я, кажется, ревную! В мои-то годы⁈

Вечером в школу приехал барон фон Эгерд. В крайне скверном настроении. Убийц Карла так и не нашли, и даже после повальных проверок автотранспорта на дорогах следов доктора Безе не обнаружилось. Однако, распечатав врученный доктором Вебером пакет и прочитав содержавшийся в нем документ, барон повеселел и куда-то срочно уехал.

Доктор Вебер разрешил нам после ужина посетить любимую поляку и покататься на великах. Оба звонка на моем были в обычно положении, значит, послание еще не пришло.

Вечером мы снова собрались с Лотаром в умывалке.

— Чего зря воду льете? Ну что, рогатики, опять обсуждаете ваши секретики? — Юрген стоял на пороге умывальной комнаты и с усмешкой смотрел на нас.

— Почему рогатики? — спросил Лотар.

— Ну, судя по ому, что мне написали сразу две дамы… Причем, каждая подробно рассказала про свою подругу, как она уединялась с рядовым СС в тенистом саду.

— Возможно, а почему секретики? — спросил уже я.

Юрген подошел к крану и… открыл его на полную. Чтобы и журчало по полной. Повернулся к нам, сказал:

— Я знаю, что вы задумали.

— И что такого мы задумали? — усмехнулся Лотар.

— Вы хотите убрать фон Эргерда. Я тоже этого хочу.

— С чего ты взял, что мы имеем что-то против барона? — после довольно долгой паузы спросил я. — Зачем на это? И зачем это тебе?

— По нескольким причинам. Во-первых, я не хочу больше летать. Эгерд и этот чертов Маус требуют от меня свободной левитации, а летать я больше не хочу. И я хочу, чтобы в школу вернулся Лингард.

— Лингард? — искренне удивился я. — Он-то тебе зачем?

— Я хочу, чтобы вернулся Лингард, чтобы… убить его, — четко сказал Юрген.

Мы совершенно офигевшие смотрели на Фризе. Этого мы точно не ожидали.

— Даже не спрашиваете, зачем? Отвечу сам. Я хочу отомстить за смерть моего отца. Барона Георга фон Фризе. Его пристрелили, как собаку. Заманила в ловушку и пристрелили. Безоружного. Шайка взбесившихся лавочников втерлась в доверие к фюреру и убила истинных патриотов, штурмовиков.

— Ты про Рэма? — с нехорошей усмешкой спросил Лотар.

— Я знаю, Лотар, ты не любишь штурмовиков. Они убили твоего отца. И ты хочешь отомстить. Это — справедливо. Я тебя понимаю. Но и ты должен понять меня. Да, Рэм был гомосексуалистом, но это — его личное дело. Рэм был самодуром, это тоже верно. Но он был истинным патриотом. Я знал его, он приезжал в наш замок. Это был целеустремленный человек, воин, ветеран. Он был солдатом, он любил Германию. И он не заслуживал такой смерти. А мой отец — тем более. Именно такие, как мой отец сломали хребет этим чертовым коммунистам и демократам. Это они вели Германию к свету и величию. Истинные аристократы, которые и создали эту страну. Объединили массы, дали им цель и веру. Дали им если не бога, то полубога. За каких-то пару лет они превратили отравленного газом ефрейтора в кумира для масс. Кто еще мог подобное сделать? Мой отец отдал все силы, весь свой дар…

Юрген замолчал, глядя на текущую из крана воду. Подставил ладони, плеснул себе в лицо. Продолжил:

— А куда могут привести страну лавочники типа отца Феликса? Напялившие черные мундиры учителя гимназий и мелкие чиновники…

— Погоди… Раз так, и здесь, и в Берлине у тебя было много времени, чтобы… убить его, — сказал Лотар.

— Э нет, — мотнул головой Юрген. — Как говорили древние, месть должна быть подана холодной. Вы знаете, что германские короли никогда не казнили преступников или своих врагов в день вынесения приговора. Нет! Приговоренный должен был провести последнюю ночь в страхе перед завтрашним утром. Не спать, мучиться в ужасе перед неминуемым. Перед эшафотом и плахой. Я не хочу просто смерти Лингарда. Я хочу, чтобы он сдох, понимая, почему он сдыхает. Я хочу смотреть в этот момент в его глаза и видеть в них ужас. Я хочу, чтобы он обоссался от страха, а лучше — обосрался. Я даже готов ради этого терпеть его вонь. Если