Ариец поневоле — 2 - Петр Алмазный

смеху! Ну ладно, велосипед, лодку, машину… Но самолет!!! Ладно, барон, не хмурьте брови. Я же не виноват, что ему больше приглянулся ваш пеликан, нежели моя ласточка. И все-таки лихой парень этот русский! Я говорил, что эти русские, если придется с ними столкнуться, еще намылят нам шею. Отчаянные парни!

— Я думаю, тут был сговор, — проскрипел барон. — Ему кто-то помогал на аэродроме.

— Конечно кто-то помог, — согласился Эрик. — Половина охраны на аэродроме и почти все техники — из местных. А они через одного — коммунисты. Ко мне утром, как я только приземлился, пришли два техника — обслуживать самолет. Так я пистолет вытащил и говорю: «Тронешь мой самолет — пристрелю»! Нет уж! Испанцы — прекрасный народ, чтобы выращивать апельсины и глазеть на свою корриду. Говорят, они хорошо играют в футбол. Но к технике их подпускать опасно. Вы видели их велосипеды? Кстати, про велосипеды. Ну что, господа кондоры, пари на сто марок вам подойдет?

Один из блондинов посмотрел на велосипеды, прислоненные к деревцу, кивнул.

— Так что мы тянем? — встал капитан Эрик.

— Господин капитан, — напомнил я о себе. — Доктор Вебер говорил мне про срочную почту. За ней я, собственно, и приехал.

— Ах да, почта…

Эрик кивнул своему лейтенанту, тот достал ручку из-под заднего колеса, влез в самолет, вернулся с брезентовым мешком. Вручил капитану, тот небрежно бросил мне его на руки.

— Забирай, не жалко, — сказал капитан Эрик. — Там, кстати, сюрприз для тебя и для твоих друзей. Эмма в красках описала историю ваших отношений, я чуть не всплакнул. Старая, добрая Германия, юноши танцуют с девушками вальс под рояль. Девушки красивы, скромны и целомудренны, юноши робки и галантны. Можно только позавидовать! Я, признаться, будучи курсантом летной школы думал только как бы набить брюхо помимо скудной пайки и как заглянуть соседской девахе под юбку. Эх, у меня была соседка, скажу я вам. Ну что, господа, к барьеру…

Летчики встали и направились к велосипедам. Мы остались за столом втроем: я, барон Краузе и мешок с почтой у меня на коленях. Горловина мешка была перетянута шпагатом и скреплена сургучной печатью с орлом.

— Чертов Швальбе, — пробормотал барон Краузе, наполняя свой бокал. — Солнце Испании окончательно напекло ему голову. Вот так взять и бросить мешок с секретной фельдъегерской почтой. Без акта передачи, без проверки печати. В Германии с него бы шкуру спустили. Хотя, что ждать еще в этой стране? Здесь никто не приходит на встречу вовремя. Я теперь понимаю, почему испанцы назначают встречи не под часами, как немцы, а в кафе. Пока ждешь, можно упиться. А хмельной ты уже не так сердит на опоздавшего. Тем более — на опоздавшую.

— А вам не жалко вашего самолета? — спросил я осторожно.

— Чего его жалеть? — пожал плечами барон. — Правда, эти уроды из гестапо всю душу вывернули наизнанку. Мне и экипажу: «Как противник смог пробраться на ваш самолет»? А черт его знает, как? Открыл дверь и проник. Замки у всех дверей одинаковые, ручки тоже. А утром взял и улетел. А я так даже рад. После того ночного рейса весь самолет пропах какой-то аптекарской гадостью. Ничем вывести не могли. Черт с ним! Нам дали новый. Теперь у меня «Грач».

Он указал рукой на «Юнкерс», который стоял рядом с «Ласточкой». На борту его, действительно, был изображен важно вышагивающий по пашне черный грач.

— Почему именно грач? — спросил я.

— А, долгая история, — сказал барон, внимательно глядя мне за спину. Там капитан Эрик успешно зарабатывал сотню марок, обходя ближайшего преследователя перед финишем на полтора корпуса.

Один его лейтенант привязал к березке конец финишной ленточки, второй держал в руке. Эрик с победным криком принял ленточку на грудь, пересек финишную черту, подъехал к поляне и лихо крутанулся вокруг стола. Спешился, прислонив велосипед к дереву. Залпом выпил бокал белого вина, принял банкноту у проигравшего офицера «Кондора». Снова подмигнул мне:

— Вот так мы их! Старая гвардия!

Он заметил, что я по-прежнему держу мешок с почтой на коленях.

— Так ты что? Так и не распечатал письмецо от твоей зазнобы? Ну, брат, у тебя и воля!

— Тут печать, — промямлил я.

— Какая к чертям печать⁈ — расхохотался летчик. — Это же тебе почта, ты — получатель. А там есть такое… Дай-ка покажу.

Эрик забрал у меня мешок, без всяких сомнений сорвал печать, развязал горловину. Краузе аж глаза закрыл ладошкой от такого ужаса. А пилот заглянул внутрь, начал вытаскивать конверты, просматривать адресатов, попутно рассказывая:

— Представляете, приезжаю это я в пансионат к моей голубке Эмме забрать письма ее пансионерок вот к этим разбойникам, одного из которых вы видите. Письма готовы, к каждому письмецу подарочек прилагается, все чинно, благородно. Я все это дело забираю и на аэродроме (только представьте себе!), эта почтовая крыса, что привез пакет для фон Эгерда вдруг спрашивает: «Вы везете еще корреспонденцию. Изволите предъявить». Я ему объясняю, что это романтические письма юных фройляйн таким же юным обалдуям. И ничего иного кроме сюси-пуси там быть не может. Какая тут может быть секретность? А он уперся! «Вся почта, летящая посредством спецборта только через люстрацию. Иначе разрешения на вылет не дам». Ну не драться же мне с ним. Черт с тобой, говорю, только давай быстрее — у меня график. А он, зараза, достает такой чайник, чего-то там покрутил, и из носика пар пошел. Он конвертом на этим паром вжик, конверт и открылся. Вот так они это делают! Нос свой длинный в письмо засунул, прочитал и слово «Испания» густо так зачеркнул. Нельзя, оказывается, про Испанию. Потом опять над чайником подержал, на стол положил, рукой прихлопнул. Рррраз, и готово. Конверт заклеен…

Летчик достал из мешка толстый пакет в серой бумаге.

— Спецпочта, будь ты неладна! — он бросил пакет обратно в мешок, достал очередной конверт, прочитал на нем написанное и бросил на стол передо мной вместе с привязанной к нему посредством ленточки коробочкой:

— Наслаждайся, счастливчик!

Я письма открывать не стал, открыл коробочку. Там лежал милый медальончик, сделанный из позолоченной скорлупки грецкого ореха на простенькой цепочке. Внутри был портрет Ангелики.

А пилот продолжил копаться в мешке, не прерывая рассказа:

— И так письмо за письмом. Письмо за письмом. И быстро так, бац-бац. А вот