Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

думал о том, что мы делали вместе. Воспоминания вызывали во мне такое смятение чувств, что я думал, что умру от этого. Я чувствовал ужасную вину за то, как — как я думал — я обидел её, я чувствовал стыд при мысли о том, что кто-то узнает, я чувствовал, почти, возмущение тем импульсом, который заставил меня действовать так. И всё же, и всё же, я никогда в жизни не желал ничего так страстно, как желал снова увидеть Лину Браун, снова заняться с ней любовью. Я надеялся, что моё письмо вызовет у неё ответ. Даже гнев или отказ были бы более удовлетворительны, чем молчание. В любом случае, я не получил ответа.

Моё здоровье ухудшалось. Моя болезнь характеризовалась огромной слабостью, потерей плоти и полным отсутствием аппетита, периодами почти невыносимой боли и рвоты. Хотя я к тому времени почти ничего не ел, меня часто рвало, и я извергал большое количество густой жидкости, тёмной, как кофе. Мои волосы поредели, ногти ломались. Моя кожа, казалось, стала тоньше, и кровеносные сосуды выделялись сильнее. На моём лице не было никакого цвета.

Конвей часто навещал меня. Он был очень обеспокоен мной. Он подозревал, я уверен, что я страдаю от чахотки, но мои симптомы были странными, и я полагаю, он надеялся, что у меня может быть другое, более легко излечимое заболевание. Но здоровье Конвея к тому времени уже начало ухудшаться, хотя я не знал об этом тогда — он скрывал это хорошо.

Примерно через месяц после моего возвращения Конвей навестил меня в состоянии возбуждения. Сначала он не хотел раскрывать свою проблему, но в конце концов рассказал мне о ней. В те дни была большая беда с чахоткой. Она стремительно распространялась среди населения, унося целые семьи. Тогда у нас не было лечения, и даже намёка на механизмы болезни. Смерть была неизбежна.

Люди делали то, что должны были делать при таких обстоятельствах: хватались за любую возможность, какой бы призрачной она ни была. Долгое время ходили слухи, что чахотка передаётся между мёртвыми и живыми — что мёртвые могут питаться живыми, не покидая могилы. Так, думали они, распространяется болезнь. Более мягкие народные средства уже были опробованы, рассказал мне Конвей. В течение нескольких месяцев, посещая больных чахоткой пациентов, он замечал колючие стебли и миски с водой, расставленные в их комнатах, иногда даже под их кроватями. Хотя он, как человек науки, не одобрял такие практики, он терпел их как, по сути, безвредные. Но теперь возникла практика, которую он не мог терпеть.

Считалось, что для остановки передачи болезни тело умершего от чахотки должно быть эксгумировано и нейтрализовано. И теперь мой друг Конвей оказался под давлением необходимости участвовать в таком ритуале: некоторые члены общины хотели его присутствия и руководства на планируемой эксгумации.

Он считал, что к тому времени, как он был вовлечён, было уже слишком поздно предотвратить ужасное событие. Перед ним стоял выбор: умыть руки или присутствовать и попытаться повлиять на то, как всё развернётся.

Изложив всё это передо мной, Конвей сказал, что склонен пойти на эксгумацию. Вред уже был причинён, но большего можно было бы избежать. Ему не хотелось просить, учитывая моё здоровье, но он хотел знать, не соглашусь ли я тоже присутствовать. Он будет представителем науки, я смогу быть представителем религии, и вместе мы сможем успокоить безумие.

Я сказал, что помогу ему, если позволит здоровье.

Тиллинхэст прижал ладонь к написанному. Он не мог продолжать, не сейчас. Ему нужно было отдохнуть. Он видел следующую часть, надвигающуюся впереди, что-то движущееся во тьме. Она ужасала его. Он положил ручку, перевернул страницы. Он вышел в гостиную и лёг на диван, закрывая глаза и слушая ровное тиканье часов.

Позже в тот же день Тиллинхэст услышал, как Сара ворочается в спальне наверху. Он взял последний пакет из раковины и отнёс его наверх. На этот раз он использовал перочинный нож, чтобы отрезать один из отрезков пластиковой трубки, встроенной в пакет. Это создало меньшее и более контролируемое отверстие. Сара быстрее поняла, что делать, и смогла поглощать жидкость более или менее самостоятельно, хотя всё ещё была без сознания.

После этого Тиллинхэст вытер ей лицо тряпкой. Вся кровь ушла. Кровь сделала её лучше. Питьё крови сработало лучше, чем переливание крови, а переливание крови сработало лучше, чем антибиотики и обезболивающие. Сара знала, что нужно пить кровь — сам акт питья приблизил её к поверхности. Он встал с кресла и пересёк комнату, чтобы посмотреть на неё. Он снова подумал о канистрах в коридоре внизу. Наступил ли этот момент? Он представил, каково было бы облить её, облить их обоих. Должен ли он это сделать? Если она была похожа на него, то, возможно, им обоим следует исчезнуть из этого мира.

Он не мог думать об этом. У него подступила тошнота. И чувство насилия, как зуд в пальцах. Когда Тиллинхэст попадал в неприятности, что случалось несколько раз за эти годы, он поначалу обнаруживал, что защищаться — как рефлекс. Как то, как глаза закрываются в ответ на внезапное движение, это происходило без усилий. Но он подавил эту сторону себя, и в последнее время, сталкиваясь с насилием, он позволял ему случаться. Он даже приветствовал его, потому что это было поучительно. Так же, как он тренировался с ножом, он позволял вещам случаться с ним со всё возрастающим спокойствием. И если его повреждали, тем лучше. Урок можно было продлить, пока он чувствовал рану. Но сейчас было по-другому. Хотя он выживал благодаря фантазиям о собственном уничтожении, Сара не должна пострадать. А это означало, что он должен пойти и добыть кого-нибудь для неё.

Но не будет ли это само по себе вредом? Убийство не даётся бесплатно. Это не может быть так. Должен быть какой-то баланс. В детстве он думал, что это должно менять человека. На уровне