Ариец поневоле — 1 - Петр Алмазный

Но вот то, что Генрих был совершенно спокоен, меня удивило. Он что, совсем перестал бояться духов?

Ну вот, вспомнил про духов — получи. Едва дверь за нами закрылась, в грудь меня кольнуло. И довольно больно. Я ойкнул, сунул руку в карман рубашки, вытащил картонку с иголкой и ниткой. Черт! Совсем забыл про него. Призрак из иголки немедленно появился перед нами. И, судя по его лицу, призрак был испуган. А судя по образам, которые он нам демонстрировал, дух близок к истерике.

Образы были очень яркие и страшные. Бородатые воины с татуированными лицами, в кольчугах с длинными мечами нападали на деревню. Убивали всех, не жалели никого. Земля между горящими хижинами была завалена окровавленными телами. Генрих, который, видимо, тоже это увидел, вжался спиной в стену, мне пришлось взять его за руку.

Я хотел было прикрикнуть на Бахра, чтобы тот не пугал парня своими видениями, но его самого колотило. Он трясся, как восставшая из гроба ведьмачка в старом советском «Вие». Никогда не думал, что духов может так колбасить. По всему было видно, что встречаться с духами, обитающими на верхушке этой башни, он явно не стремится. Призрак боится? Бестелесный дух ссыт? Духи умеют бояться⁈ Дух боится духов? У духов, оказывается, есть неравенство. Дедовщина… Нет, духовщина!

Но стоять просто так — толку было мало. Я посмотрел вверх по лестнице. И разглядел что-то. Пригляделся. Это были подошвы армейских сапог. С набойками на каблуках, подбитые гвоздями с квадратными шляпками. На лестнице лежал человек. Вот теперь я вспомнил образ, показанный нам с Лотаром у лесного озера. Винтовая лестница и лежащие на ней тела солдат в черной форме. И слова самого Генриха в изоляторе: «Если выживем там, а башне». Я тогда удивился, а вот она, башня.

Я крепко сжал руку Генриха и повел его вверх. Всего на лестнице лежало три трупа. Двое рядовых и лейтенант, то есть — шарфюрер. Они были, без сомнения, мертвы. Не знаю, что за оружие их убило, словно чем-то насквозь прожгло. И стены башни были в какой-то черной копоти. Теперь понятно, почему морды у Зиверса и Лингарда были обожжены.

Мы с Генрихом прошли мимо камер, где когда-то содержали преступников и ведьм. Двери камер были открыты, сами камеры пусты. Сверху раздавался какой-то бубнеж.

Четвертый труп лежал прямо на пороге круглой комнаты под самой крышей. Генрих посмотрел на него и остановился. Я прямо чувствовал, как его колотило дрожью. Или это был страх Барха? Да и самому мне было отнюдь не радостно. Единственное, чего я сейчас хотел, побыстрее свалить отсюда…

В комнате были трое. В центре, на деревянном троне сидел наш водитель Пфайфер. Не сказал бы, что живой и здоровый. Но явно краше, чем лежал в гробу. Около него, согнувшись, стоял лейтенант — эсэсовец с иглой в руке. Кажется, он наносил на лицо Пфайфера татуировку, похожую на паутину. Душитель в полосатой робе стоял у стены и что-то без конца наговаривал. Это его бубнеж я слышал внизу. Вся роба не его груди была издырявлена. Видимо, это по нему стреляли пулеметы внизу. Мертвец хотел выйти погулять?

И еще я заметил, что у всех троих были белые глаза. В царившем здесь сумраке они почти светились.

Генрих вдруг вырвал руку из моей ладони и решительно перешагнул через лежавший под ногами труп. Подошел прямо к Пфайферу и протянул грамоту. Призрак за его спиной полностью повторил его движение.

Никакого видимого интереса к документу Пфайфер не проявил, лишь шевельнул пальцем. Душитель у стены перестал бубнить, подошел, взял грамоту. Снова отошел к стене, развернул свиток. Начал что-то гортанно выкрикивать. Видимо, зачитывал послание.

Пфайфер не дослушал до конца. Он ничего не сказал, даже рта не открыл. Протянул руку ладонью вверх и на ней появился огненный шар.

Ну да, тут я чуть не струхнул. Просто прикинул, что труп у меня под ногами получился посредством такого вот огненного шара. Да и остальные на лестнице — тоже. И что запросто может этот бывший улыбчивый водитель меня подобным шаром ошарашить вплоть до летального исхода…

Но нет, шар легко отделился от ладони Пфайфера, пролетел до стены и словно растворился в грамоте, которую держал Душитель. Только легкий дымок появился на обратной стороне документа.

Душитель свернул грамоту в трубку и жестом поманил к себе Генриха. Тот подошел, осторожно принял у него документ и стал пятиться к выходу. Я с облегчением понял, что наша аудиенция окончена.

Даже не помню, как мы спустились вниз, кто кого вел. Кажется, теперь Генрих поддерживал меня. И вот именно в это время, когда мы с Генрихом спускались по этой чертовой лестнице, я многое осознал. Как пишут в книгах — пришло осознание. Они не остановятся ни перед чем. Эти нацисты. Эти Лингарды и Зиверсы. Они пойдут на сделку с кем угодно. Или с чем угодно. Лишь бы достичь своей цели. А цели эти стали понятны, когда трупы на лестнице начали шевелиться. Оживший покойник с верхушки башни оживлял новых покойников.

Я условно ударил в дверь три раза. Снаружи звякнул запор, дверь открылась. Последнее, что я увидел, перед тем, как покинуть башню — фигура дохлого эсэсовца на лестнице. Того самого, чьи подошвы сапог я увидел в самом начале. Он уже стоял на ногах и пялился на нас белесыми глазами. Кажется, он собирался спускаться.

Едва дверь захлопнулась, Лингард сразу бросился к Генриху и жадно выхватил у него из руки свиток с посланием. Развернул его. Я заглянул, подсмотрел — там были руны. И много молний и свастик. Лингард перевернул пергаментный лист, посмотрел на обратную сторону свитка. Здесь тоже были руны, только словно выжженные на коже. Всего несколько черных знаков. Это и есть ответ оживших мертвецов?

Подошел Зиверс, принял у Лингарда свиток, тоже заглянул в него. Сказал одну длинную фразу на непонятном языке. Свернул пергамент и быстро двинулся в сторону своего «Мерседеса». А Лингард кивнул нам в сторону своего «Хорьха». И снова сел на переднее сидение.

— Мы сделали это! — сказал Лингард гордо, снова повернувшись к нам. — Мы это сделали!

Не знаю, что там сделал Лингард, но в башню к ожившему трупаку поднимались мы с Генрихом. Хотя, судя по обожжённой, но весьма довольной морде, Зиверс поехал докладывать в Берлин о грандиозном успехе.

— А как он вообще? — спросил Лингард, обращаясь к Генриху. Трудно было понять, о ком он конкретно спрашивает, но Генрих,