Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

дверью в соседнюю комнату, скорчившись, сидел на полу Евдоким Лаврентьевич Рыбинский. Хромой врач обхватил себя руками и раскачивался из стороны в сторону, словно фарфоровый китайский болванчик, голова его при этом со стуком ударялась о стенку шкафа. Время от времени из груди Евдокима Лаврентьевича вырывались жалобные, почти звериные стоны.

Увидев трех вошедших мужчин, направлявших на него дула револьверов, Рыбинский на мгновение замер и затих, на его искаженном помертвелом лице, помимо бесконечного отчаяния, отразился испуг, но спустя секунду он снова принялся раскачиваться и подвывать.

– Рыбинский! – рявкнул Терентьев. – Рыбинский! Что вы здесь делаете? – надворный советник убрал револьвер, подошел к доктору, склонился над ним, встряхнул и заглянул в лицо. – Отвечайте, Рыбинский! Здесь есть кто-то, кроме вас?

Евдоким Лаврентьевич с трудом сфокусировал взгляд на лице Терентьева, кажется, даже не узнавая его, и хрипло прошептал:

– Там… – голова ассистента мотнулась, указывая на соседнюю дверь.

– О черт! – пробормотал Анатолий Витальевич. – Неужто опять?..

Он оставил Рыбинского и подошел к двери.

– Это комната Агаты, – пояснил Дмитрий Николаевич.

– Присмотрите за ним, – велел Анатолий Витальевич Рудневу, кивнув на Рыбинского. – Белецкий, давайте проверим, что там.

При этих словах надворного советника Евдоким Лаврентьевич принялся еще отчаяннее стонать и раскачиваться. Дмитрий Николаевич подхватил его, принуждая подняться, и усадил на диван. Рыбинский не сопротивлялся и признаков просветления не проявлял.

Терентьев аккуратно приоткрыл дверь в комнату Агаты, и по тому, как Анатолий Витальевич и Белецкий оцепенело замерли, Руднев понял, какое зрелище им предстало.

– Калисто? – спросил он.

– Да, – глухо ответил Терентьев. – Ее распяли. Вы ошиблись с определением картины, Дмитрий Николаевич. Это совсем не ваш Босх.

– Это Босх, но не «Святой Иоанн», а «Распятая мученица», – холодно внес ясность Белецкий.

Глава 21

Спустя пару часов тело несчастной гречанки увезли. А доктор Дягелев в сопровождении двух полицейских увез и своего ассистента, которого Анатолий Витальевич дозволил поместить под домашний арест. Филипп Иванович накачал Рыбинского успокоительными, но тот так и не пришел в себя от потрясения и был абсолютно не способен давать какие-либо показания.

– У него кататония, – констатировал Филипп Иванович. – Надеюсь, что рассудок не пострадал, но может пройти несколько часов или даже дней, прежде чем Евдоким Лаврентьевич сможет нормально говорить. Я побуду с ним, а если возникнет необходимость, приглашу профессиональную сиделку. Как только состояние моего коллеги позволит провести допрос, я сообщу вам, Анатолий Витальевич.

Терентьев не стал возражать почтенному доктору, но втихаря от него приказал не спускать с Рыбинского глаз.

Руднев взял на себя скорбную миссию сообщить Флоре о произошедшем с ее служанкой несчастье и за то время, пока тело было еще в квартире, съездил в особняк Миндовского, а потом снова вернулся на Пятницкую.

Белецкий тоже уезжал и привез с Пречистенки литографию «Распятой грешницы».

Руднев с Белецким столкнулись у входа в квартиру, где их, в свою очередь, встретил Савушкни, снятый Анатолием Витальевичем с дежурства, истиной цели которого Савелий Галактионович так и не узнал.

Младший делопроизводитель по всей форме доложил, что по первому заключению убийство схоже с предыдущими и что никаких улик и следов, как и в прошлые разы, не обнаружено, а также посетовал, что господин надворный советник крайне недоволен тем фактом, что заместо раненого Вениамина Юрьевича фотографии делал один из агентов, у которого, по авторитетному мнению Анатолия Витальевича, и глаза не на том месте, и руки не так пришиты.

Сопровождаемые этим сумбурным докладом, Руднев с Белецким прошли в оскверненную светлицу.

Несмотря на убранный труп, место преступление выглядело пугающе.

На стене, в изголовье застеленной белым шелковым покрывалом кровати, поверх тканевых обоев с набивными розовыми бутонами углем был нанесен жуткий контур, обозначающий местоположение тела. Абрис убиенной повторял очертания распятья, а кровавые потеки и след от гвоздей в тех местах, где должны были быть запястья и щиколотки жертвы, делали это сходство еще более разительным и отталкивающим в своем кощунстве.

– Как он ее туда поднял? – спросил Руднев.

– Он сдвигал кровать и пододвигал комод, – объяснил Терентьев, указывая на свежие царапины на паркете. – Не поленился, окаянный…

– Тогда маловероятно, что это мог быть Рыбинский, – заключил Дмитрий Николаевич. – При значительном повреждении колена такие атлетические упражнения вряд ли могут быть под силу.

Терентьев пожал плечами в ответ, давая понять, что он пока никакую версию не готов снимать со счетов.

Руднев тем временем подошел к кровати, на которую было выставлено несметное полчище кукол, составлявшее наивное счастье убогой Агаты.

– Я правильно понимаю, что куклы изображают людей на картине? – спросил Терентьев, и Дмитрий Николаевич подтвердил его предположение. – Ну, уже хорошо, что хоть не мертвецы, – философски заключил надворный советник.

Он указал на одну из кукол в мужском платье, к которой была прикреплена Рудневская визитная карточка, та самая, которую он накануне отдал Калисто после их разговора у церкви Симеона Столпника.

– Эта кукла, видимо, должна изображать вас, Дмитрий Николаевич, – сказал Терентьев, – Можете объяснить почему?

– Понятия не имею, – признался Руднев. – Я знаю эту картину только по общему сюжету. И еще знаю, что искусствоведы никак не могут определиться, кто на ней – святая Юлиана или святая Либерата. Обе были распяты.

Белецкий вынул из кармана свернутую в трубочку литографию и протянул Рудневу.

– Я, кажется, догадываюсь, что этот сумасшедший имел в виду, – хмуро сказал он. – Простите, Дмитрий Николаевич, но убийца откровенно издевается над вами.

Руднев развернул литографию и скрипнул зубами.

– Остряк, – процедил Дмитрий Николаевич, отдавая литографию Терентьеву.

Анатолий Витальевич взглянул и помрачнел.

– Дмитрий Николаевич, – настойчиво спросил он, – сколько людей знает про вашу боязнь мертвецов?

– Я не подсчитывал, – сердито ответил Руднев. – Но, как вы понимаете, я не стремлюсь рассказывать об этой своей слабости всем и каждому.

Пока шел этот странный и напряженный диалог, заинтригованный Савушкин заглянул через плечо надворного советника, вгляделся в литографию, и досада консультанта стала ему ясна.

Картина, на взгляд Савелия Галактионовича, была странной и какой-то чрезмерно унылой. На фоне серого сумрачного пейзажа возвышался крест, к которому была привязана молодая женщина со страдальческим, но абсолютно земным выражением лица. Под крестом без всякого соблюдения правил перспективы была изображена толпа людей в диковинных одеяниях и со всевозможными гримасами на лицах, призванными, по всей видимости, отобразить неоднозначное отношение средневековой общественности к публичной казни. Среди гротескных физиономий были и гневные, и недоумевающие, и скорбящие, а один из персонажей, видать, вовсе сраженный зрелищем жестокой расправы над слабой, беззащитной женщиной, в бесчувствии лежал на руках своих более стойких сотоварищей.

Савелий Галактионович понял, что этот впечатлительный тип и должен был намекать