Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Руднев забрал у Терентьева литографию, и младший делопроизводитель тут же деликатно отвел глаза от картинки, не желая смущать консультанта своей догадливостью. Однако тот внимание на Савушкина не обратил, а принялся методично исследовать каждую пядь комнаты, сопоставляя ее с изображением на литографии.

– Я не вижу никаких намеков на его следующий шаг, – наконец заявил Руднев. – Он обыгрывает меня. Ведет за собой на веревке, словно козу на базар! Черт возьми! Мне не хватает мозгов разгадать его замысел! – в голосе Дмитрия Николаевича отчетливо звучали злость и отчаяние. – Белецкий, едем домой! Мне нужно еще раз пересмотреть все факты, перетрясти все его подсказки! Анатолий Витальевич, сообщите мне, пожалуйста, как только будут новости.

И с этими словами Руднев, не оглядываясь, направился прочь из проклятой квартиры.

Всю дорогу до Пречистенки Дмитрий Николаевич молчал и выглядел мрачнее тучи, а приехав домой, тут же ушел к себе в мастерскую.

Спустя несколько часов он позвал Белецкого.

– Мне нужен бесстрастный взгляд человека, не вовлеченного в эту историю лично, – заявил Руднев, принимая из рук Белецкого чашку кофе и делая жадный глоток.

– Вы действительно думаете, Дмитрий Николаевич, что меня мало трогает тот факт, что какой-то сумасшедший убийца объявил вам вендетту? – обиженно спросил Белецкий, пытавшийся преодолеть расстояние от двери до стоявшего у окна стола таким образом, чтобы не наступать на записки и рисунки, устилавшие пол.

– Я так не думаю, но, согласись, ты все-таки будешь более объективен в вопросах, касающихся непосредственно меня.

– Я просто буду по-своему субъективен, – возразил Белецкий, пристраивая поднос с кофейником на стол, заваленный бумагой, банками с краской, карандашами, угольными мелками, кистями, шпателями и прочим художественным инвентарем.

– Пусть так, – согласился Дмитрий Николаевич, освобождая рядом с собой место для Белецкого.

Тот кое-как примостил поднос среди непостижимого для него творческого беспорядка и сел на пол рядом с другом.

– Итак, Дмитрий Николаевич, чем я могу быть вам полезен? Желаете спросить, какие из ваших грехов могли бы довести человека до исступления? Я бы назвал чрезмерное самомнение, упрямство, беспечность в некоторых вопросах и занудство в других, а также склонность к беспорядку, – Белецкий обвел рукой мастерскую. – Такое, на мой взгляд, несомненно, заслуживает небесной кары.

Руднев улыбнулся.

– Я очень ценю твое мнение, Белецкий, а еще больше – твою попытку поднять мне настроение. Но если серьезно, то убийца скорее всего уже обозначил то, в чем меня обвиняет. Его записка была написана на литографии «Клеветы». Вряд ли это случайно. Значит, он намекает, что я возвел на кого-то напраслину. Скорее всего, это говорит в пользу версии о связи убийцы с каким-то из расследований, в котором я принимал участие. Или ты бы мог назвать историю, в которой я проявил себя клеветником?

Белецкий задумался.

– В вопросах чести вы щепетильны, поэтому преднамеренная клевета исключается, – наконец сказал он. – Случайная, конечно, могла иметь место, хотя у вас нет привычки нелицеприятно высказываться о людях при третьих лицах или распространять злые слухи. Однако клеветой мститель может считать и болезненную для себя истину, тогда мы его не угадаем.

– С расследованиями тоже не угадаем, – уверенно заявил Руднев. – Может быть так, что кто-то, питающий симпатию или привязанность к преступнику, даже и не упомянутый в деле и не попадавшийся в поле нашего зрения, не готов верить во вполне реальную виновность злодея. Короче говоря, я пришел к выводу, что копание в моем прошлом ничего нам не даст.

– И какую альтернативу вы предлагаете?

Руднев пододвинул другу лист бумаги, на котором были нарисованы перчатка, мольберт, солнцеворот, змей и череп.

– Мило, – оценил Белецкий. – Похоже на игру в шарады.

– Это не шарада, а перечень фактов, которые убийца знает обо мне, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ничего странного не замечаешь?

– Вам придется мне растолковать, – покачал головой Белецкий.

Руднев принялся объяснять, указывая поочередно на каждый рисунок:

– Предсказание пифии о руке, то есть он знает про мой шрам. Он знает, что я художник и что работы мои у Бахрушина выставлены. Далее, солнцеворот на визитке некоего Яшмового А. Я. В свете всего остального я склонен считать, что это тоже намек. Значит, он знает и о том старом деле, причем в подробностях. Он также знает про рисунок в кабинете Филиппа Ивановича и знает про мою некрофобию. Более всего людей знает о моем занятии живописью. Про ожог тоже немало кому известно. В конце концов, как мы уже с тобой рассуждали в приложении к пифии, о нем немудрено догадаться, просто видя, что я никогда не снимаю перчатку с руки. Некрофобия круг посвященных сужает, но и о ней, если подумать, известно многим. Не говоря о сыскном и домашних, в этот секрет были посвящены мои товарищи по факультету и преподаватели, которые знали, как я анатомического театра шарахался. Мне приходилось признаваться знакомым, когда я отказывался идти на похороны. И наверняка среди осведомленных нашлись болтуны, не преминувшие поделиться забавным анекдотом еще с кем-то, – Руднев взял чистый лист бумаги, нарисовал на нем две большие пересекающиеся окружности, подписал «Рука» и «Художник», а после нарисовал третью поменьше, но большей частью пресекающую две первые, и подписал «Страх».

– Теперь рисунок у Дягелева, – продолжил он. – Тех, кто мог про него знать, не так много, и не только потому, что в кабинете у Филиппа Ивановича все-таки ограниченное число посетителей бывает, но и потому, что рисунку этому всего четыре года, – Дмитрий Николаевич провел еще одну окружность, существенно меньшую предыдущих и пресекающую их, и подписал «Морг».

– Не совсем верная подпись, – заметил Белецкий. – Рисунок ваш не только в морге могли видеть. Вы Филиппу Ивановичу его дарили в конторе сыскного в присутствии по крайней мере полудюжины человек, я помню.

– Хорошо, справедливое замечание, – согласился Руднев, зачеркнул слово «Морг» и подписал «Рисунок». – Переходим к самому малоизвестному, – он на секунду запнулся, и после голос его стал звучать глухо и напряженно. – В целом, дело об убийствах в моем имении – не секрет, тем более что из-за гибели матери и сестры оно получило, как говорят газетчики, широкий общественный резонанс. Однако далеко не все подробности были обнародованы. В том числе за рамки официального дознания не выходили факт пропажи статуэтки алтайского божка из коллекции моего отца и ее название – Яшмовый Ульгень. Также осталось сокрытым то, что на месте одного из убийств было обнаружено изображение солнцеворота.

Дмитрий Николаевич смолк и принялся тереть изувеченную руку, которая начинала нестерпимо болеть каждый раз, когда он возвращался к воспоминаниям об этих трагических событиях.

Белецкий